Макгаффин

Лукас откидывается в кресле и устало трет глаза. Безжизненно-прозрачный свет настольной лампы падает на кипу бумаг, с которыми Лукас возился уже несколько часов подряд. Работа с документами никогда не была его любимым занятием – с гораздо большим удовольствием он бы сейчас просто прогулялся, наслаждаясь теплым летним вечером. Но реальность диктовала свои условия – и Лукас терпеливо корпел над изучением контрактов, которые следовало привести в порядок. На самом деле он давно подумывал нанять помощника. Но груз ответственности и собственная совесть все еще не позволяли этого сделать. Лукас встает из-за стола и, разминая затекшую шею, идет на кухню. “Да, все верно, сделай себе еще одну чашку чая и опять о ней забудь. Будет уже четвертая, как раз твое любимое число”, – мысленно отчитывает себя Лукас, глядя на три разномастных кружки с остывшим чаем. Заработаться в его деле было проще простого, и сейчас он, потягиваясь, ждал, пока снова закипит чайник. За окном кухни расстилается шумный город, на подоконнике стоят вазоны с цветами и ароматические свечи, подаренные бывшей девушкой. Лукас никогда их не зажигал, но выбросить тоже не решался. Ваниль и корица. Он хмыкает – если зажечь их одновременно, в квартире будет пахнуть сдобной выпечкой. Какая ирония. Бывшая постоянно сидела на диетах и даже думать боялась о том, чтобы съесть что-то мучное, сладкое, жирное – проще говоря, что угодно, кроме безвкусного салата. Салат Лукас ненавидел. К бывшей испытывал не настолько серьезные чувства. Ему вообще все чаще начинало казаться, что единственное, что может вызвать у него положительные эмоции, – это всякая дребедень из художественных салонов, музеев и частных коллекций. Благо, к последнему он имел доступ еще с раннего детства. Его дедушка был владельцем небольшой галереи, и Лукас таскался за ним по пятам, рассматривая старые и новые экспонаты, запоминая мельчайшие детали, постепенно понимая, в чем разница между работами художников разных поколений и стран, отмечая то, что нравилось ему самому, и то, на что чаще всего обращали внимание посетители и покупатели. Галерея разрасталась, превращаясь в обитель самых разнообразных предметов искусства. Что-то стояло там годами, что-то покупалось за считанные минуты после открытия очередной выставки, за что-то возникала самая настоящая борьба. Были некоторые картины, которые дедушка Лукаса наотрез отказывался продавать, какие бы деньги за них ни предлагали. Более того, он постоянно пополнял свою коллекцию, рассказывая Лукасу о художниках и скульпторах, часами рассматривая тонкие штрихи и размашистые мазки на холстах, указывая на цвета, оттенки и почти незаметные для неискушенного обывателя нюансы. И когда несколько лет назад дедушка умер, Лукас с удивлением обнаружил в себе желание продолжить его дело, заниматься галереей, пополняя коллекции, устраивая выставки, знакомясь с молодыми талантливыми мастерами и важного вида людьми, готовыми выкладывать кругленькие суммы за очередную безделушку. Родители тогда, покачав головой и распрощавшись с мечтами о сыне-спортсмене, передали все дела Лукасу и выдохнули с облегчением, поняв, что чадо пристроено, занимается любимым делом и в целом довольно жизнью. Лукас же, на радостях от неожиданно свалившейся свободы, переехал в съемную квартиру, перетащил туда свои самые любимые картины из галереи, поставил сигнализацию – и погрузился в работу, только изредка недовольно крякая от огромного количества неизбежной бумажной волокиты. Лукас оборачивается на звук закипевшего чайника и тянется за очередной чашкой. По пути обратно в комнату он останавливается перед зеркалом и окидывает себя критичным взглядом – “Да уж, красавчик, ничего не скажешь...” – он поджимает губы и морщит нос. Растянутая белая футболка явно видела лучшие времена, потертые джинсы сверкают дырками на коленях и огромным чернильным пятном от потекшей ручки. Взъерошенные волосы собраны в небрежный пучок, а глаза покраснели от многочасового чтения при слабом свете лампы. – А тебе ведь завтра надо встречаться с людьми и нормально при этом выглядеть, – мрачно говорит Лукас собственному отражению и салютует дымящейся чашкой. – Тоже мне, серьезный человек нашелся. Он вздыхает и неслышно шагает по асфальтово-темному ковру, стараясь не расплескать горячий чай.