Сквозь страницы

      Бушует весна. Ветер тёплыми пальцами касается ожившей природы, играет с нежными цветками. Макушку ласкает яркое солнце, а чистое, безумно синее небо радует, уставшие от тяжёлых туч, глаза.       В детсад, в одно и то же время, несколько лет подряд приводят мальчика, сейчас ему шесть лет, этой осенью он пойдёт в школу. Он, кажется, красивым: его белые, непослушные волосы торчат в разные стороны, почти прозрачная кожа очень боится солнца и быстро краснеет, пухлые, алые губы улыбаются воспитателю; вместе с улыбкой щурятся удивительно большие глаза кристально-синего цвета, с немного опущенными уголками, из-за чего постоянно кажутся грустными.       Его бросают на пороге спальной залы, как мешок с гнилью, даже не оборачиваются на: «Люблю тебя, мамочка!» — каждый раз, такие искренние… Мальчик не понимает, что его не станут слушать. Почему так? За что это ему? Он задаст эти вопросы позже, когда подрастёт. Сейчас он привык, к такой «любви», но постоянно жаден к ней.       Кроха, до сих пор, при встрече, бежит обнимать воспитательницу. Она обнимает его в ответ, с любовью матери, которой ему не хватает, и с огромной болью, со слезами на глазах. Острые плечи и лопатки, коленки и локти, торчащие рёбра впиваются ей в душу. Вокруг волшебных глаз, укрытых пушистыми ресницами — тёмные круги, детских, пухлых щёчек у него нет — они запали, страшно смотреть на ребёнка.       Одевают его также, в саду, на все праздники дарят одежду, почти всегда поношенную, но иногда бывают и новые вещи, он искренне рад всему. — Привет, солнышко, что делал дома, что кушал? — Вчера я очень вкусно ужинал, к нам приходили гости: большой дядя и девочка-ромашка. Она подарила мне карандаши, мы вместе рисовали. — Да? А расскажи мне больше, про девочку, почему ты назвал её ромашкой? — Я видел такой цветочек, в книге, во-о-о-н той, — и малютка указал на простенькую ботаническую энциклопедию, на столе у воспитателя. — Я сам о нём прочитал! — гордо заявил. — Ты опять не спал со всеми детками… — И она похожа на тот цветочек! В белом платьице, и с жёлтыми волосами, — малыш не стал слушать учителя, перебив пламенной речью. — Теперь она будет жить со мной, так сказала мама, — радовался ребёнок, делясь последними новостями.       Воспитательнице не составило труда предположить, что произошло в доме у маленького, открытого всей душой ангелочка. А точки в своей теории она поставила после того, как посмотрела детские рисунки — они только вернулись с весенних каникул и рисовали о том, как провели праздники.

***

      Наконец тишина заполнила залы сада, только мирное сопение детей было едва слышно. — Я боюсь засыпать снова, — ну вот, синие диаманты топятся в слезах, спина мальчика мокрая, а ладошки, что держатся за подол футболки воспитателя — дрожат. — Милый, успокойся, глубоко дыши, видишь — ты проснулся, — спокойно говорит она, обнимая беловласого и гладя его спину, пока всхлипы не утихли. — Пойдём, умоемся. — она уже привыкла: он почти никогда не отдыхает на обед, а каждый раз, когда засыпает, то просыпается в кошмарном состоянии. — Что тебе снилось? — Не помню. — всегда отвечает он. — Что будем делать? — Можно ещё ту книжку почитать? — дети начинают понимать прочитанный текст достаточно поздно, а он делает это уже сейчас, очень способный ребёнок. — Можно. — тепло улыбается она.

***

— Ты опять притащил какую-то дрянь с улицы?! — визгливый крик переполняет маленькую квартиру, и пламенный развод жжёт детское личико, катятся слёзы. — Мамочка, я же тебе ромашку принёс, — большую и самую красивую, из клумбы возле детсада. — Я тебя люблю, — одной ручкой продолжает протягивать цветок, а второй, холодной, остужает место пощёчины. — Прекрати! — истерический визг отражается от стен. — Ты! — женские пальцы больно впиваются в детское плечико, фиолетовые разводы коснулись тонкой кожи. — Ты во всём виноват! — мать трясёт малыша, как тряпичную куклу, не ослабляя хватки. — Из-за тебя я — такая! — разбитая пепельница, мелкими осколками окружила детское тело, кроху швырнули об стол.       Тёмные круги поплыли перед глазами, взгляд зацепился за босые стопы мамы — она выходила из комнаты.

***

      Тяжёлое тело не хотело подчиняться разуму, приклеенной тушей валяясь на полу. Запекшаяся кровь на затылке испачкала не только шевелюру альбиноса, а и когда-то, жаркими струйками спустившись за воротник, измазав и шею.       За окном глубокая ночь, а маленькую кухню до сих пор переполняет едкий запах выкуренной травы. Жжёт нос и глазки крохи: «Я слышал этот запах раньше» — и память услужливо подкинула слишком живые, слишком обидные воспоминания.       Было также темно, маленькие стопы тихо касались холодного пола. Мучила жажда. На столешнице всегда стоял графин с водой, которая часто заменяла ужин, а на маленьком столе — пепельница, почти всегда заполненная.       Уличный фонарь разбрасывал светло-оранжевый свет, он пробирался в незакрытые окна, заставляя предметы отбрасывать длинные тени. Одна из теней заставила остановиться, забыть о жажде, и затаить дыхание.       Она сидела на подоконнике, с завязанными волосами, и клубами едкого дыма, что вырывался из её груди. — Ты похож с ним, как две капли… — тонкие пальцы немного дрожат. — Такой же взгляд и улыбка. Смотрю на тебя, а вижу его, — миг молчания, красная нить опоясывает сигарету и быстро бежит вверх, выдохнутое облачко плывущей тенью растворилось под потолком, и слышно звенящую тишину. — Из-за тебя он умер, — страшно спокойно говорит она, мурашки бегут, белые пряди на затылке встают дыбом. — Он любил тебя, а я теперь ненавижу. Он назвал тебя ангелом, а я изменила это, и назвала смертью. Я не хочу тебя видеть, зная, что мой муж лежит в гробу.