Chasing the Night to See the Stars

Джереми Нокс ошеломляет во всех смыслах этого слова. С той минуты, как он вошел в общую комнату общежития на следующий день после прибытия Жана в USC, он начинал наполнять существование Моро цветами, светом и звуками. Так много звуков. Он включает телевизор, пока готовит завтрак, поёт топ-40 с опущенными стёклами машины, напевает себе под нос, пока одевается, поёт в душе и ведёт односторонние разговоры с молчаливым Жаном, как-будто получать мало или не получать ничего в ответ было совершенно нормально. Гнездо никогда не звучало настолько живо, так что по началу это раздражало Жана. Он вскакивает в первый раз, когда Джереми интересуется его музыкальными вкусами, на что Моро удивлённо отвечает, что их нет. Джереми отмахнулся от него с добродушным видом, сказав, что они будут слушать всё понемногу. Жан хочет сказать, что у него нет музыкальных предпочтений, потому что музыка – это привилегия. Собственность не обладает привилегиями. Он хочет сказать Джереми, что музыка настолько прекрасна, настолько искренна, что никогда не смогла бы существовать в Гнезде так же, как в их комнате в общежитии или машине Нокса. Он хочет сказать, что его мать играла Клер де Люн на пианино в фойе и что она научила его играть на нём. Он хочет сказать Джереми, что его пальцы, кривые, покрытые шрамами, не украшали мягкие клавиши пианино больше десяти лет, но он помнит каждую ноту так же, как помнит, как дышать. Он хочет сказать Джереми, что, когда он впервые приехал в Америку, он напевал себе под нос, пока Рико не вырезал мелодичные ноты из его груди, заменив лёгкость в рёбрах страхом, но собственность не говорит, у неё нет мнения и чувств, поэтому Жан молчит, пока они петляют по кампусу со строгими инструкциями тренера Ремана: "принесите Жану всё, что, чёрт возьми, нужно сейчас студентам колледжа, и захватите мне несколько Twizzlers!". Жан не совсем понимает, что такое Twizzlers, но надеется, что на практике это не будет больно, как кажется в теории. - Хорошо, - говорит Джереми, останавливаясь в самом центре стоянки. - «Target – это лучший магазин. Клянусь, каждый раз, когда я прихожу сюда, я оставляю слишком много денег в долларовом отделе». Жан понятия не имел, что заставило Джереми сказать это, поскольку это не имеет никакого отношения к торговым центрам, но за последние несколько дней в его компании Моро научился не подвергать сомнению всё, что говорит Джереми. Нокс, как правило, не соблюдает правило о меньшем количестве болтовни, чтобы избежать наказания. Жан рассеянно гадает, назначает ли Реман наказания Джереми или поручает это одному из помощников тренера. Моро ставит 40/60 в пользу Ремана, потому что это укрепило бы иерархию в команде. Тренер, потом помощники тренера, потом капитан и потом игроки. Прочная структура, позволяющая каждому знать своё место, которая была эффективна у Воронов. Однако Жан был аномалией в команде, поскольку как собственность был напрямую связан с Рико. В этой команде он предпочёл бы, чтобы в новой команде эта связь была с Джереми, а не Реманом, потому что Джереми кажется добрее, хотя доброта часто бывает фасадом для жестокости. Жан слишком хорошо знаком с этим. Жан следует за Джереми в магазин, окидывая взглядом толпящихся у кассы людей, и решает, что, если бы Реман послал его одного, у него бы случился нервный срыв. Он провёл годы на грани нервного срыва в Гнезде, всегда ожидая, что Рико или Хозяин будут за углом. Он знал, чем ему угрожают, знал, как подготовиться к их особому виду насилия. Однако, он ничего не знал о других людях в этом магазине, о Джереми, тренере Ремане и прочих Троянцах, которые на следующей неделе хлынут в кампус, чтобы начать летнюю практику. Жан никогда не любил самодовольства, но оглядываясь назад, он думает, что предпочёл бы знать, каких правил придерживаются Троянцы, особенно Реман и Джереми. Жан позволяет Ноксу взять инициативу на себя, не указывая никаких предпочтений, кроме того, что всё, что они покупают, не должно быть чёрным (он не может вернуться в Гнездо. Не может. Даже если это означает, что все, что у него сейчас есть, включая полотенца и футболки, тёмно-синие и оливково-зелёные). Джереми болтает, бросая полотенца, туалетные принадлежности и различные предметы одежды для Жана в их тележку. Они уже на леденцовом острове*, когда кто-то кричит: «Эй! Ты же номер 3!» - с противоположного конца. И точно так же, как Жан с испугом застыл на месте, его дыхание замерло в груди. Перед ним ребёнок, маленькая девочка, кудрявые волосы, фиолетовые очки, явно не угроза, сообщает ему ум – болтает о том, как сильно она любит смотреть, как Троянцы играют с Воронами, и как ему повезло, что он смог сменить команду, и разве это не удивительно, ничто из того, что она говорит, не имеет никакого смысла, потому что паника заменяла слова, страх сбивал дыхание, а дрожащие руки заменили мысли. - ан…Жан, - голос Джереми проникает в его мозг, когда он начинает приходить в себя. Тёплая рука на локте ведёт его куда-то чтобы сесть…вниз, он садится на пол. «Жан, послушай меня. Это я, Джереми, ясно? Мне нужно, чтобы ты вдыхал и выдыхал вместе со мной». Однако Жан не может дышать, потому что вокруг слишком много людей, слишком много шума и слишком много разговоров, а потом всё становится абсолютно тихим, потому что Джереми закрывает уши Моро, чтобы он не слышал этого. Вздрогнув, Жан открывает глаза и видит только Джереми, который глубоко вдыхает и выдыхает, показывая, что Жан должен следовать его примеру. Так или иначе, не так уж трудно заставить лёгкие работать, когда мир состоит только из рук Джереми и лица Нокса перед его собственным. Они сидят так несколько минут, часов или лет, дыша вместе. Мир возвращается по кусочкам. Сначала его руки, затем шёпот покупателей на заднем плане, его дыхание, успокаивающееся под рёбрами. Джереми медленно убирает руки от ушей Жана, опуская их ему на колени, потирая пальцами взад-вперёд. - Как…- заикается Жан, - как ты узнал? - Вообще-то, мой брат. – Объясняет Джереми, глядя Жану в глаза, и в них не отражается ничего, кроме искренней озабоченности. – Он вернулся из Ирака после двух туров, и иногда всего было слишком много, поэтому мы сидели и дышали вместе, пока мозг не возвращал его туда, где он был на самом деле, а не туда, где он думал. Жан не может понять этого парня, этого яркого, яркого парня, у которого есть ответы и смех, и музыка, и свет, так много света, что Жану кажется, будто он оттаивает на солнце. Глаза Джереми так сосредоточены в своей заботе, что Жан понимает, что больше не сможет смотреть в них, боясь, что все барьеры, которые он когда-либо строил вокруг своей способности говорить, рухнут, поэтому он опускает лицо вниз, наблюдая за большим пальцем, который ласкает его ногу через джинсы. Джереми ловит его взгляд и тут же пытается отодвинутся. - Извини, Кеннет всегда говорил, что ему нужен физически якорь. Привычка, понимаешь? – бормочет Джереми, щёки его пылают от смущения. Жан протягивает руку, чтобы остановить его, обхватывая его запястье большим и указательным пальцами. Пульс под подушечками пальцев Жана ровный и сильный, как никогда раньше. Приятно находиться рядом с чем-то настолько сильным. - Якоря, - говорит Жан. – Якоря – это необходимые части кораблей, а? Никто не сможет уплыть далеко в шторм, если есть что-то, что делает их устойчивыми. - Совершенно верно, Жан Моро, совершенно верно. – Джереми говорит с лёгким колебанием, любопытство мелькает на его лице прежде, чем сменяется его обычной беззаботной улыбкой. Он встаёт и тянет Жана за собой. Они на полпути к леденцовому отделу и пояснению о превосходстве«Twizzlers» Pull N Peel над оригинальными «Twizzlers», когда Жан понял, что его пальцы всё ещё сжимают запястье Джереми. Впервые Моро думает, что, возможно, какое бы наказание и ограничения не ожидали его у Троянцев, оно того стоит, если это означает, что сила пульса Джереми будет отгораживать его от внутренней боли. Джереми Нокс не требует присутствия в личном пространстве Жана: его приглашают туда осторожно, но с теплом.

——

Остальная команда возвращается в кампус через шесть дней. Жан не может быть честен сам с собой, поэтому, когда он остаётся наедине со своими мыслями, он может признать, что мысли о встрече с двадцатью семью новыми людьми вызывает такую сильную тревогу, что он едва может дышать. Единственное, что заставляет его чувствовать себя ещё хуже, - это предстоящий урок чтения с Реманом сегодня днём. Жан хочет учиться читать так сильно, что это физически больно. Когда Реман предложил ему, Жан почти отказался, уверенный, что цена слишком высока. На самом деле, Реман послал ему сообщение, что встретится с ним в офисе в полдень. Всё в Жане кричит ему о том, что он должен бежать. Всё в Жане кричит ему о том, что он должен остаться. В конце концов, он решает, что всё, что требует Реман в обмен на эти слова, того стоит.

——

Жан ожидает многого, когда приходит в кабинет Ремана на свой первый урок. Чего он никак не ожидал увидеть, так это тренера, который, положив ноги на стол, небрежно листает детскую книжку. - Жан! – восклицает Реман, подскакивая на стуле. – Садись, садись, - говорит он, указывая на вращающееся кресло рядом с собой. Жан превращает выражение своего лица в спокойное безразличие и садится перед Реманом, готовый выторговать свою душу, если это означает, что он сможет прочитать все красочные книги, которые лежат всего в нескольких дюймах от его рук на рабочем столе. - Хорошо, я знаю, что это, вероятно, немного странно, но я считаю, что лучший способ научиться читать – это сначала влюбиться в слова, но прежде, чем мы перейдём к этому, мне нужно честно оценить то, что ты уже знаешь, чтобы мы не тратили время на то, что тебе уже известно. Реман достаёт из верхнего ящика блокнот и ручку, с улыбкой смотря на Жана. В этот момент мужчина напоминает ему Джереми. Моро задаётся вопросом, все ли Троянцы были выращены на солнце, или это то, что они приобрели после вступления в команду. - Итак, у меня есть несколько вопросов. Я знаю, что это тяжело, но просто будь настолько честен, насколько можешь, хорошо? Жан кивает. - Ты знаешь алфавит? - Да, - отвечает Жан, радуясь, что он не ошибся в первом вопросе. - Я знаю эти буквы. Я знаю, как написать своё имя и номер. - Превосходно! Хорошо, это отправляет нас далеко вперёд, значит мы можем начать с этих книг. С этими словами Реман достаёт красочную книгу и начинает читать её Жану, указывая на каждое слово. Они целый час перечитывают историю о том, как зелёные яйца и ветчину можно есть в самых разных местах, и к концу Жан неуверенно знает три слова: яйца, ветчина и зелёный. Он прижимает эти знания к груди, выжигая вид страницы в своей памяти, когда Реман закрывает книгу. Он произносит на три слова больше, чем час назад, и Жан чувствует себя легче, чем когда-либо за последние годы, потому что что бы ни случилось, какую бы цену ему не пришлось заплатить или какое наказание ему не пришлось бы вынести за обучение, эти три слова принадлежат ему. - Хорошая работа, Жан! Ты быстро учишься, - комментирует Реман. Жан встаёт, чтобы уйти, но тренер останавливает его: - Жан, подожди! - Жан оборачивается и видит, что Реман протягивает ему какую-то тёмно-бордовую книгу. - Я совсем забыл, что купил это для тебя! - восклицает Реман с тонкой книгой в руке. Жан бросает один взгляд на название "Le Petite Prince" и решает, что цена, которую он должен заплатить за это, стоит того, какая бы ни была цена. Он готов заплатить в десять раз больше. Ему уже всё равно. Потому что Реман понятия не имеет, чем он одарил Жана. Французский язык в Гнезде был запрещён. Это был язык для ночи, окутанный тайнами, которыми они перешёптывались. Французский звучал только в глухой ночи между Жаном и Кевином или во снах Жана. Это был язык не для дневного света. Он никогда никому не говорил, что, хотя не умеет читать по-английски, он с пяти лет умеет читать по-французски. У Жана от волнения перехватило горло, когда он взял у Ремана тонкий томик. Он открыл книгу и увидел изящный изогнутый почерк на внутренней стороне обложки. У него не хватило слов, чтобы понять, что там написано, потому что оно было нацарапано по-английски, но Жан мог сказать, что там было "С любовью". Что-то в изгибе букв, когда они соединяются вместе, заставляет Жана быть уверенным, что ручка ласково прошлась по бумаге. Книга изрядно потрёпана, пахнет так, словно прожила тысячу жизней, и Жан ещё никогда не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас. - Я подумал, что, как только мы освоим английский, сможем перейти к освоению французского. Я воспользуюсь своей двойной степенью, чтобы дать тебе немного домашнего уюта. Жан моргает, стыдясь того, что под его ресницами начала накапливаться влага. У него нет слов для этого человека. У него нет слов для этого места. У него нет слов для того, что он чувствует. Он смотрит широко раскрытыми глазами на Ремана, прежде чем спешно ретироваться из кабинета. Если бы он оглянулся назад, то увидел бы ослепительную улыбку Ремана, в глазах которого тоже блестели непролитые слёзы.

--

"Жан,venezici, иди сюда, любовь моя, - зовёт его maman. Их коридор такой яркий, наполненный послеполуденным солнцем. Жан бежит в гостиную. Он хочет добраться до своей maman, хочет услышать её голос, рассказывающий о Маленьком принце. Его ботинки спотыкаются о ковёр, который тянется по всей длине коридора. Он ловит себя на том, что его руки опущены вниз, снова вскакивает и бежит к ней, но чем дольше он бежит, тем длиннее становится коридор. Он слышит, как она зовёт его "Venezici, veneziciJean!". - Jesuisicimaman, вот и я, maman! Кричит он, бежит, бежит, бежит обратно к Гнезду, обратно к Рико, обратно к кровати с ножами. - Ах, маленький Жан, что же нам с тобой сделать? - насмехается Рико, проводя лезвием вверх и вниз по груди Жана. Он чувствует, как маленькие ручейки крови стекают вниз, вниз и вниз. Ему хочется плакать. Ему хочется кричать. Он хочет драться. Рико вонзает нож всё глубже и глубже, пока не остаётся лишь пространство между рёбрами для очередного вдоха. - Давай посмотрим, не получится ли у нас заставить петь эту милую французскую птичку, а? - шепчет Рико, покусывая Жана за ухо, когда он скользит рукой вниз, вниз и вниз, мимо тазовых костей Жана. - Пожалуйста, не надо. - Умоляет Жан, а рука скользит всё дальше, дальше и дальше. В такие места, где больно и приятно, даже когда Жан этого не хочет. Но "пожалуйста" не останавливает Рико, как и слёзы. Жан всё равно плачет.

--

Он вскакивает, задыхаясь. Простыни спутались вокруг его тела, перекрывая кровообращение. Не хватает воздуха, не хватает расстояния между тем местом, где он был и тем, где он сейчас, и он не может дышать. Он нащупывает прикроватную лампу и включает её, хватая ртом воздух. Их комнаты в общежитии снова возникают перед его глазами. Синие стены, а не чёрные. Доска для заметок Джереми была заполнена командными фотографиями. Два стола, две кровати, два комода и никакого Рико. Его простыни зелёные и не запятнаны кровью. - Жан? - раздаётся робкий голос Джереми с другого конца комнаты. Жан вздрагивает, не в силах вынести звука собственного имени. Его желудок скручивает, а кислота обжигает горло. Он слышит, как Джереми пересекает комнату, чувствует, как опускается на край его кровати, но не может заставить себя поднять глаза. Если он поднимет голову, то увидит голубые-голубые глаза Джереми, полные беспокойства. Так много беспокойства, что у Жана мурашки бегут по коже, потому что он этого не заслуживает. - Жан? - спрашивает Джереми, протягивая руку через простыню, но не касаясь дрожащей руки Жана, лежащей рядом с ним. - Что я могу сделать? И это самое последнее, что Жан ожидал услышать от Джереми. Возможно, этот вопрос поверг его в шок, что можно сделать для него в отличие от тех, кто требовал что-то от него, и именно это заставило Жана ляпнуть: - Рико украл слова прежде, чем у меня появился шанс узнать их. Джереми ничего не сказал, так что Жан продолжает, боясь, что, если он перестанет говорить, его мужество увянет и больше никогда не вернётся. - Я не умею читать по-английски. Реман учит меня, и он дал мне книгу на французском, потому что я могу читать по-французски. Я никому об этом не говорил и спрятал книгу под подушкой, потому что не хотел, чтобы ты забрал слова, как это сделал Рико. Ваши правила не имеют никакого смысла, потому что их нет, но они должны быть. Там должны быть правила, и я хочу, чтобы ты просто сказал мне, что тебе от меня нужно! Злоба выплёскивается как желчь. Чувство вины, стыда и ненависти. Так много ненависти. На себя, за слабость, на Рико - за жестокость, на Ремана - за болтливость, за то, что он не сказал ему, что нужно отдать, чтобы сохранить слова, и на Джереми - за то, что он наполнен светом, к которому Жан никогда не сможет прикоснуться. Он такой злой. Злится, что он не может закрыть рот, что Гнездо всё ещё лежит так близко к поверхности, что Джереми слушает всё, что он говорит, и не бьёт его, он не бьёт его, не держит и не берёт, не берёт, не берёт. В этом месте нет никакого смысла. - Жан, посмотри на меня, пожалуйста, - просит Джереми мягко, но повелительно. Жану требуется вся его храбрость, чтобы поднять глаза и взглянуть в лицо Джереми, и сочувствие, которое он находит там, ломает его. Он вне гнева, вне ярости. - Ты можешь просто перестать со своей грёбаной фальшивой заботой и причудливым смехом и просто остановиться, остановиться, потому что я не могу справиться с этой мечтой, которую ты создал для меня здесь, потому что всё это нереально, и я просто...я не могу быть здесь прямо сейчас. - И прежде чем он успевает осознать заикание Джереми, Жан оказывается на улице за пределами общежития и бежит. Мимо общежитий, мимо фонарей, мимо теней, которые задерживались на краю его зрения. Он бежит до тех пор, пока единственная боль, которую он чувствует - это жжение в груди и пульсация в икрах. Когда он возвращается, в общежитии никого нет. Маленький принц всё ещё прячется под подушкой. Рядом с тоненьким томиком лежат два романа, оба совершенно новые и написанные на французском. Рядом с ними лежит записка, написанная на французском и английском языках. Жан, Les mots appartiendront à toi, toujourus. Эти слова всегда будут принадлежать тебе. Джереми.