Chasing the Night to See the Stars

Дни проходят, заполненные тренировками, занятиями и домашней работой. Жан ест, когда сигналят его часы, встречается с Гэлакси, чтобы выпить кофе между лекциями и читает в кабинете тренера. Он подписывает петицию за увеличение количества мусорных баков на территории USC и получает свои первые оценки за первые задания. Сеансы терапии продолжаются, и он выучил такие слова, как «защитный механизм», «травма», «вина». Он начал учиться позволять себе чувствовать. Когда он расстроен, он идет в спортзал и бегает. Когда ему грустно, он плачет. Когда ему одиноко, он ищет своих сокомандников. Он учится тому, что чувства не значат наказание, это просто значит учиться быть более человечными. Он целует Джереми на ночь перед тем, как забраться в собственную постель. В их отношениях есть четкие границы: общее и личное, отношения за пределами тренировок, никаких прикосновений без предварительного согласия. Джереми говорит, что уважение – это базовая необходимость для того, что есть между ними. это прекрасное моногамное полное любви нечто, что пульсирует между ними. все соответствует новой жизни Жана. Его нормальной жизни. Все стало лучше, чем когда-либо, лучше, чем Жан мог мечтать. Он справляется. Он жив. Он человек. Пока однажды Жан не может встать с постели.

–

У этого есть имя. Диссоциация. У этого есть причины. Травма. У этого есть своя цель. Мозг пытается осмыслить все. Но ничто из этого не имеет значения, потому что Жан не может выбраться из постели. На самом деле, он не может выбраться из-по одеяла. Он не чувствует ничего кроме абсолютного онемения в его легких и тяжесть от каждого вздоха. Давление в венах ослабевает и нарастает с новой силой, ужасно, пока в его разуме не остается ничего, кроме отчетливого гула пустоты. Он не может двигаться. Как он может двигаться, если у него нет тела? Как он может существовать, когда его душа где-то далеко отсюда? Разумеется, эта жизнь мечты сделана из глубин его разума в отчаянной попытке сбежать за пределы Гнезда. Зеркальный мир солнечной Калифорнии и нежных рук и хитро спрятанных книг восхитителен, но он не может быть реальным. У него ничего нет. Нет тела. Нет разума. Нет души. Он ничто, кроме медленного исчезновения и нарастающей пустоты, которая держит его пригвозденным к кровати. Так что он лежит под одеялом и ждет. Ждет, когда вселенная откроется перед ним, проглотит целиком и выплюнет к ногам Рико.

—

Один, два, три, четыре. Четыре Ворона и один Жан. Корт ужасающий под его коленями, пока они берут его, один за другим. Снова и снова, и снова, и снова.

—

Это больно. Болнее, чем когда-либо делал Рико. Скрежещуя, острая боль. Они прижали его к земле и оставляю синяки своими пальцами на его руках, груди, ребрах. Они широко держат его бедра, поднимают его вверх с заведенными за спину руками и толкают вперед, прижимая лицо к земле.

—

Они оставили его на корте. Сжавшегося, истекающего кровью, избитого. Онемение приходит нежно, успокаивающе. Оно помогает ему подняться, одеться и вернуться в свою коморку. Оно сопровождает его в ванную, стекает вниз тонкой струей вместе с порозовевшей водой. Оно оплетает его подушку, тяжелое, как свинец, когда он смотрит на темную, темную стену. Оно следует за ним на тренировке и помогает дохромать до дома после того, как Рико поставил его на колени в душевой на следующий день. Онемение не хочет ничего, кроме как оставить его в живых. Жан не может понять, ненавидит он это онемение, или находится перед ним в вечном долгу.

—

Онемение. Онемение. Онемение. Голос зовет его по имени, но он далеко-далеко, в том месте, где ничто не ранит.