Умри первым

      — Ты видел? Никогда не думала, что у детей могут быть такие лица…       — Да уж. Не удивлюсь, если он тайком игрушкам головы отрывает. Жуткий мальчишка.       Он сидел у приоткрытого окна и провожал взглядом два силуэта, что шли к кованым воротам, держась за руки. Их тени метались по дороге, будто на ветру, но быстро удалялись: еще немного, и совсем исчезнут. Из-за перил лестницы, где он сидел, доносились голоса из гостиной. Когда приходили незнакомые взрослые, все воспитанники приюта волновались и надевали свою лучшую одежду.       Все, кроме него.       Какая разница, как он выглядит и во что одет, если при взгляде на него все эти мужчины и женщины на миг застывали, а затем, натянуто улыбаясь, поскорее отворачивались к другим детям.       Он ковырнул носком ботинка грязную половицу и откинулся назад, упираясь ладонями в ступеньки. Раньше, будучи еще совсем ребенком, он, бывало, подолгу разглядывал себя в грязном зеркале. Такой же, как все остальные. Черты даже правильные, если смотреть по отдельности. Вместе же они соединялись в угрюмое, непривлекательное, в чем-то, пожалуй, даже агрессивное лицо. Когда с детьми сюсюкались, то часто называли их очаровательными, но только не его.       Наверное, когда он родился, мать и отец смотрели на него с тем же выражением, что и все остальные взрослые. Потому и оставили его. Он давно уже думал об этом без боли и сожалений, даже в груди ничего не сжималось.       Он ковырнул из-под ногтя грязь, оставшуюся после работы в саду, и повертел в руках плюшевого медведя. Потом, помедлив, схватил его двумя руками и потянул в разные стороны. С треском нитки оборвались, и мягкая голова осталась в его ладони, а из туловища наружу полез замусоленный синтепон.       Странно. Те взрослые думают, будто он таким часто занимается, но что здесь такого особенного? Странно и скучно.       И никакого смысла.