Флейта

Остриё Нефритового Коршуна вдруг вонзилось в почву рядом с ногой Сяо. Хиличурл перед ним, померкнув в рыданиях, наконец-то обратился в пепел, и только тогда, напоследок оглядевшись, Сяо позволил себе усталый вздох. За последнее время ничтожные вредители слишком сильно досаждали хозяевам постоялого двора, так что Сяо, в обмен на тёплую крышу над головой, потратил почти весь день на то, чтобы очистить земли от зла. Перепачканный в крови, иле и прилипших к влажному телу перьях тростника, Сяо потерял счёт времени, пока вбивал хиличурлские головы в холодную воду тростниковых островов. Вообще-то, время для Сяо текло слишком условно, чтобы он думал о нём чуть больше, чем следует древнему, почти что бессмертному существу. Время, еда, крыша над головой, — Сяо никогда не придавал этому значения. Ничего из этого он не заслуживает. Обернувшись к постоялому двору, цветущему золотыми огнями в шелесте зыбкой прохладной ночи, Сяо равнодушно заметил, что хозяева с постояльцами уже спустились к мостам, переливаясь, словно птицы, задорным смехом и пожеланиями счастья. Спокойные и счастливые, перепачканные в туши после целого дня росписи желаний на бумажных фонарях, они ютились в отблесках света жаровен и совсем не вглядывались во тьму, подступившую к их спинам и глядящую на них золотыми зрачками. Сяо устало прикрыл глаза. Всё это не имело к нему никакого отношения. Взмахнув пропитавшимся кровью рукавом, он спрятал копьё во вспышке искр и лишь тогда, чувствуя, как тело постепенно наливается тяжестью, побрёл в обратную от расцветающего праздника сторону, ближе к тьме и тихому шороху тростника, дремлющего в холодной ночи. Всего один прыжок сквозь стиснутые зубы — рана в боку всё ещё сильно болела и не позволяла глубоко дышать — и Сяо, поддавшись потокам стылого ветра, в мгновение оказался на одиноком островке с золотистым деревом, печально склонившим свои ветви. Однако боль, вспыхнувшая под рёбрами, отчего-то заставила почву под ногами расползаться, так что Сяо пришлось ухватиться за старую потемневшую кору, чтобы не рухнуть в воду. — Надеюсь, вы не сочтёте это дурным тоном, — сквозь тень улыбки шепнул Сяо, скользнув ладонью в грязный рукав. Вообще-то, в разные года Сяо приходил к этому дереву во всех возможных обличиях: раненным, резанным, воодушевлённым новой победой, опалённым листьями пиро попрыгуний, разодранным кинжалами руинных охотников… Однако всегда, следуя зову сердца и традициям, независимо от своего состояния, он каждый год возвращался к одному и тому же дереву, погибающему в тростниковых водах. Тёмная флейта с нефритовой подвеской уже привычной тяжестью легла в тонкую ладонь. — Если на этой земле ещё остались скитальцы, что не могут обрести свой покой, то услышьте мой зов и отыщите меня, Адепта Сяо, здесь, на тростниковых островах, — шепчущим заклинанием произнёс Сяо, пытаясь успокоить биение собственного сердца и горечь, потемневшую на корне языка. — И позвольте мне… Отвести вас домой. Слова утешения, невыплаканные слёзы, отчаянная молитва, — всё одно. Для Сяо не имело значения, сколько раз придётся ему возвращаться в эти земли и заклинать свою флейту на то, чтобы её одинокая мелодия достигла уголков всего мироздания. Он будет делать это до тех пор, пока последняя душа, разбитая на осколки, не приласкается к его грубой руке. Поскольку больше у них не было никого. Наконец, перебарывая смертельную усталость и желание закрыть глаза, Сяо обратил своё неглубокое дыхание в тихую песнь, расцвечивающую посветлевшие от тысячи фонарей небеса. Собственная кровь, шумящая в ушах, не мешала ритму, но позволила адепту позабыть о буйном смехе толпы, что слышался, казалось, с самой гавани Ли Юэ, утонувшей в задоре праздника морских фонарей. Мелодия, лёгкая и нежная, струилась по прохладному ветру, перебирающему тихие тростниковые колосья. Сяо никогда не верил, что научится когда-либо обращаться с чем-нибудь помимо оружия, которое несло лишь разрушение и смерть. Он не верил в себя, не верил в свои белые руки и не знал ничего, кроме того, как следовать за шагами Моракса и по первому же велению набрасываться на его озлобленных врагов. То было время отчаяния, крови и кошмаров, в которых Сяо просыпался каждую ночь после того, как его привели в долину Гуйли. Тогда её павильоны таяли в лепестках глазурных лилий, таких же чистых и нежных, как и… Гуйчжун стала первой, кто отнеслась к нему как к человеку. В её ясных глазах не темнело осуждение или страх — о, сердце Гуйчжун было храбрее, чем у всех адептов вместе взятых. Именно её мягкая длань впервые коснулась грязных от крови волос Сяо, сбившихся в колтуны и с ошмётками чужой плоти, и распорядилась о том, чтобы купальни были в ближайшее время теплы и наполнены молочной водой. Сяо казался всем зверем: диким и загнанным в угол, готовым укусить любую руку, которая, как ему казалось, готова на него замахнуться. Но Гуйчжун его не боялась. Ни его острых клыков, ни когтей, ни тела, которого юноша стеснялся и боялся даже сильнее, чем своей истинной сути. И тогда Гуйчжун, не боясь намочить свои шёлковые, расписанные кучевыми облаками рукава, мыльным корнем взбила цветочную пену и помогла Сяо за ней спрятаться. «Не бойся», — пела она. «Не бойтесь», — эхом пела флейта Сяо. Война разрушила их дом, погубила его друзей и близких. Те, кто раньше отнимали его ладони от глаз, в которые он прятался от смущения и детского нежелания показывать своё уродливое лицо, теперь обратились в серебряный прах, развеявшийся по всем землям Ли Юэ. Некогда весёлые, молодые и готовые на всё ради своего бога Моракса — Все были мертвы. И только воспоминания о них остались у Сяо. Он играл для них, едва вслушиваясь в реальность. Наполненная взрывом ярких цветных фейерверков и аплодисментов, она скорее отвлекала его воспалённые чувства и нервировала, вынуждая хмуриться. Смутное чувство тревоги сдавило сердце, и тогда Сяо, почувствовав импульс в собственных венах, вдруг распахнул глаза и притих. Он отнял флейту от губ, но мелодия не иссякла. И тогда Сяо почувствовал себя до непривычного удивлённым, взволнованным. Уже сотни лет он играл в одиночестве, не смея разрушить праздный покой людей, и он настолько сильно отвык от чужой игры, что сперва даже подумал, что вторая флейта — всего лишь шелест тростника, взбудораживший его воображение. Но мелодия не прекращалась. И хотя Сяо в сердцах над ней насмехался - смертным ни за что не понять, кому и зачем он играет на флейте - в его разрушенной душе впервые за долгое время стало немного спокойнее.

***

На следующий год всё повторилось. Сяо всё также чувствовал странную слабость и боль, растекающуюся по телу, однако в назначенный день его тень вновь растворилась в колосьях тростника, а тихая флейта вновь взволновала ледяной воздух. Сяо никогда не задумывался над тем, слышит ли его хоть кто-нибудь, но не отступался, желая успокоить как потерянных призраков, так и свою собственную душу, а незваный гость лишь растревожил его, пошатнув душевное равновесие. По правде говоря, Сяо не думал, что его невидимый друг вновь появится близ двора «Ваншу», но и не придавал этому особого значения. Мало ли кому взбрело в голову поиграть на флейте, возможно, отбившись от празднующей толпы? Может быть, даже и лучше будет, если Сяо вновь захлестнёт его же одиночеством. Так привычнее, так спокойнее… Верно? Сяо упрекнул самого же себя в глупом мгновении мыслей и продолжил играть. Но отчего-то сквозь мелодию улыбнулся, когда услышал, что вторая флейта вновь присоединилась к нему.

***

Ли Юэ расцветал под дланью императрицы Нингуан. Величественная и прекрасная, она правила так же мудро, как и некогда Моракс, который вёл наполовину осиротевший народ, только что похоронивший свою мудрую и милосердную богиню, на юг. Не щадя себя, молодой бог войны оставался всё таким же непоколебимым и могучим, совершенно не позволяя обеспокоенным людям увидеть, как по ночам его выгибает от тоски, боли и ужаса, что тяжёлым бременем легли на его плечи в условиях бесконечных битв и предательств. Сейчас же люди были счастливы и сыты. Алатус в полной мере ощутил это, когда уже многие года играл для людей спокойных, мирных. Все сильные потрясения и волнения успешно регулировала Юйхэн, чьи громовые стилеты уже ничем не уступали яростным ударам Босациуса. Несмотря на свой скепсис, переосмыслившая многие вещи Кэ Цин не была настроена на войну с адептами. Она не желала им зла и радовалась, когда адепты удостаивали её своим присутствием на торжестве праздника морских фонарей, хотя и помощь их не принимала и с уверенностью раскладывала перед Хранительницей Облаков чертежи гавани, рассказывая о своих великих планах касательно застроек, что в случае чего, основываясь на чертежах баллисты и дворца Нингуан, стали бы щитом для всего города. Ли Юэ жил, оберегаемый Цисин и лично Гань Юй, что уже полностью считала себя жительницей гавани и ничем не отличала себя от смертных. Всё шло своим чередом. Его помощь была не нужна. Обуреваемый дурными мыслями, Сяо вплетал в свою песнь скорбь и тоску, даже потерянность. На его зов уже давным-давно никто не откликался, и Сяо не был уверен, слышит ли его кто-то, стоит ли ему дальше играть. Он так сильно устал… Это не была усталость от битв, кровопотери или бесконечных надрывающихся криков в его голове — к этой он уже привык, считал её частью себя, — но была усталость душевная, от осознания, что он сделал уже столько всего, что может без лишних терзаний уйти на заслуженный покой. И тогда он спрашивал мелодией своей флейты совета у таинственного незнакомца, что всё также прятался в тени и играл с ним дуэтом. В тот момент Сяо впервые задумался о том, сможет ли песнь этого странника заменить его собственную. Но тогда ответа он не нашёл.

***

У Сяо кружилась голова. Так и не оправившись от раны в боку, он со временем стал замечать, что ему едва ли хватает дыхания на то, чтобы доиграть одинокую песнь. Рёбра жутко болели, а перед глазами всё чаще и чаще мелькали призраки истлевших воспоминаний. Вот уже несколько лет он отбрасывал свою флейту по нескольку раз за ночь и закрывал собственные уши, чтобы спрятаться от воя чужих голосов, и жмурился, чтобы не видеть мягкую улыбку Фушэ. Такую же, которую видел каждый раз, когда просыпался от собственного крика и ужаса, залившего расплавленным золотом его распахнутые глаза. Кошмары — первая ступень становления якши. И потому никто его не упрекал, более того — успокаивали, когда кошмар буйствовал особо сильно. Тогда тоже кружилась голова. Тогда же Фушэ позволял спрятаться в его крепких объятиях и укрывал одеялом от страшного и холодного мира. «Всё хорошо, всё хорошо, — шептал ему Фушэ, покачивая, словно ребёнка. — Я понимаю, ты устал. Молодой господин Моракс так сильно изводит тебя битвами… Всё хорошо, Алатус, можешь отдохнуть. Завтра я отправлюсь вместо тебя с господином, ладно? Отдохни, всё хорошо». Отдохни, всё хорошо… Разве не об этом поёт эхо его флейты, спрятанное в праздничной ночи?..

***

Сяо уже не может вспомнить ноты. Он потерял суть своей мелодии, потерял память. Мир продолжать жить и дышать вокруг него, продолжал тонуть в тысячах праздничных морских фонарей, но Сяо уже не чувствовал себя здесь нужным. Песнь звучала пустой, безэмоциональной. Даже духовная энергия, которую Сяо вливал в свою игру, постепенно иссякла. Он закрыл глаза и вздохнул. Впервые за тысячу лет Сяо хотел перестать играть, потому что чувствовал, что больше не в силах этого выносить. Над тростниковыми островами клубился туман. Сегодня было так тепло, что Сяо впервые не дрожал от озноба, который чувствовал каждый день своей жизни. Ничего ведь страшного, если в эту ночь Сяо просто послушает?..

***

Глаз бога Сяо разрушился. В какой-то глупой стычке удар лавачурла раздробил ему руку вместе с глазом бога, так что всё, что Сяо сейчас мог — лишь подчинять себе потоки ветра и скользить по ним, подобно израненной птице. Опустив флейту и позволив нефритовой подвеске создать круги на тёмной воде, Сяо бесшумным шагом направился вглубь тростниковых озёр. В конце концов, играя почти сотню лет с кем-то вдвоём, разве не имел он права узнать имя того, кто столько времени спасал его от одиночества и развеивал скуку? От мелодии было спокойно, мягко. Сяо словно вновь оказался в крепких объятиях Фушэ, почувствовал его поцелуй на своей переносице. Словно почувствовал фантомную щекотку, которой Индариас каждый раз доводила всех вокруг до истерики, вынуждая краснеть от нехватки воздуха и смеха — тогда якши ничем не отличались от её багровых одежд с золотой вышивкой. Словно Сяо вновь оказался в начале своего пути, не ведая отчаяния от разлуки с любимыми. Мягкий запах шелковицы приятно расслаблял тело и разум, и Сяо казалось, что его ноги ступают не по воде, а по кучевым облакам. Было легко, спокойно, лениво. Сяо так сильно хотелось спать… Раздвигая тростник, он желал лишь найти источник своего спокойствия и отблагодарить его. Даже не зная, за что именно — просто за существование и за то, что, в отличие от Сяо, он не сдался так быстро и не опустил свою флейту. В этом году вновь было тепло, так что туман окутал собою всю усталую землю. Пробираясь сквозь него, он не мог не прикусить свой язык от печали: мелодия чужой флейты пела такими же непролитыми слезами и тоской, сдавливающей сердце. Сяо не знал, туман ли ему мешает так видеть, или же глаза его так ослабли, что уже не могли увидеть чужих очертаний. Тем не менее, прищурившись, он всё же смог увидеть чужую крепкую спину, облачённую в старомодный тёмный плащ. Погружённый в туман и отблески золотых фонарей, таинственный мужчина совсем не заметил чужого присутствия и продолжил играть, маня к себе Сяо всё сильнее. — Кто ты? — спросил юноша, замерев в паре шагов от него. — Кого ты зовёшь своей флейтой? Сяо вдруг нахмурился, услышав, как дрогнула мелодия. Её хозяин либо плохо расслышал незваного гостя, либо просто не хотел ему отвечать. Его несчастная песнь всё также пела для тростника и для Сяо, к горлу которого подступил ком от всей той невыплаканной боли, которая слышалась в чужих нотах. "О ком ты так плачешь, мой таинственный друг?" Лишь после того, как эта мысль прозвучала в туманной голове Сяо, флейта утихла, подобно истлевшему огоньку. Незнакомец чуть обернулся, позволив увидеть свой красивый точёный профиль. И прозвучали слова, от которых земля под ногами Сяо вдруг словно исчезла. — Если… на этой земле ещё остался скиталец, что не может обрести свой покой… То услышь мой зов и отыщи меня, Рекс Ляписа, здесь, на тростниковых островах… Мужчина опустил свою флейту и полностью развернулся к нему. И глаза его, сияющие в ночи цветом золотых морских фонарей, были полны сожалений. — И позволь мне… — сквозь горечь улыбнулся Чжунли. — Наконец-то отвести тебя домой...