Бубенцы звенят

Жил на свете добрый молодец, всем хорош — и лицом пригож, и руки золотые, и сердце доброе. Не дал только Бог сообразительности маленько. Дурачком все Иванушку считали, а он и не тужил по этому поводу. Одна вот только напасть приключилась в начале зимы. Решили его родители женить, чтобы за женой её умом жил да не пропал. Хоть и был Иванушка дурачком, а жениться ему не хотелось от слова совсем. Пошёл тогда Иван к братьям. Они поумнее, может чего и присоветуют. Старший, Василий, только в усы ухмыльнулся, да не спорить присоветовал — мол батя умнее, и то, что Марью за Ивана сватают, лишь на пользу будет. Пригорюнился Ванечка, но тут как тут средний брат, Пётр, как чёрт из табакерки выпрыгнул. Тычет старшего в бок, усмехается. — Что ж ты Ваню не любишь так, за косую Марью и дурак не пойдёт. Вот что братец, послушай, есть один способ, волшебный, любое желание получить, чего душа попросит изведать. Иван уши навострил, приосанился, приготовился слушать значит. Братья у него хорошие, всегда и советом, и делом помогут. А что порой Петька колючки ему в постель подкладывал так то от дурости молодецкой, но как женился ни-ни. — Так чего за способ, Петь? Я что угодно сделаю лишь бы не жениться. Какой из меня муж? Я ж и не знаю с какой стороны к бабам подходить. К коровам знаю, а к бабам нет. — Вот способ тебе отличный: раз в году исполняет Дед Мороз одно заветное желание. Но не просто так, а после обряда специального. Кто не побоится с ним в лесу с голым задом встретиться, того чем хошь одарит. Ей-богу. — С голым задом? Ваня аж присел от удивления, и посмотрел на старшего, Василия, чтоб тот понять дал — шутит Петька, иль правду говорит, как есть. Василий усмехнулся и продолжил, как будто тоже знал о чём толкует Пётр. — В самый Новый год приходи под ель, ту, что Морозовой считается, снимай портки и жди. Кому достанет смелости так сделать, получит всё что хочет в дар, согласно старому поверью. Иван окинул взглядом братьёв, почесал буйные кудри да и пошёл до хаты. Времени до Нового года было два дня и все эти дни сидел Ваня на печи и думу думал. Задницу, да и другие причиндалы было откровенно страшно морозить, но и от жены пятый угол искать тоже не хотелось. Марья-то баба с характером, как приспичит ей чего, так и за оглоблю возьмётся, а Иван хоть и дурак, а женщин не бил и не собирался. Делать нечего. Утром собрался он, тулуп накинул, портки ватные надел, да и пошёл до Морозовой ели, что далеко в лесу стояла и всю округу охраняла. Долго ли, коротко шёл Иван, да мороз всё крепчал. А как дошёл до ели, так и бухнулся прямо в снег, зад оголил, повыше вздёрнул и решил, что если замёрзнет, то знать судьба у него такая. Всё бы ничего, кабы яйца не стало морозить так, что хоть волком вой, хоть от затеи отказывайся. Баба бабой, но хоть и не бывал Иван с ними никогда, но причиндалов лишиться не хотелось. Сверху на голый, покрытый мурашками зад, падали снежные хлопья, становилось всё холоднее, а уверенность таяла, как снег под Иваном. Вдруг послышались Ване вроде как шаги чьи-то. — Это ещё что за диво? — раздалось совсем близко. — Тепло ли тебе молодец, тепло ли тебе ладненький? — Тепло, дедушка, — соврал Иван, дабы не сердить хозяина лесов и полей. — Тепло, родненький. — Однако, — пригладила его замёрзший зад чья-то рука в рукавице. — Как звать-то тебя, сокол? — Ваня звать, дедушка, Иван-дурак. — Дурак, ну надо же, чего ж дурак? Зачем пришёл ты, Ванечка, сюда, да без штанов лежишь под елью? — Характер закаляю, да страдаю от несправедливости отца. — И в чём же он несправедлив? Рука Мороза погладила замёрзший зад опять, и стало вдруг тепло, и где-то даже так приятно, как раньше Ване не бывало. — Женить он меня хочет на Марье, да не люба она мне. — А вот это не хорошо, совсем никуда не годится, — пробасил Мороз и по заднице прошлась уже рука без варежки. А затем ладонь поднырнула под яйца, что уже на весь лес звенели, и стало совсем хорошо. Ваня аж заурчал, как кошак на печке. — Тепло ли тебе, молодец? — Ой, тепло, дедушка. Аж жарко. — Эка тебя согрело, надо бы остудить. — А чем, дедушка? — А посох у меня есть. Морозильный. Ежели от него не замёрзнешь, то исполню любое твоё желание. Ну как, согласен? Ивану так хорошо да тепло было, что на что угодно был согласен. Даже на посох. Рядом с Иваном шуба тяжёлая упала, а после руки сильные за талию обняли, да на колени на мех нагретый поставили и снова гладить начали, теперь уже не только зад, а яйца, и снег весь с кожи тут же стаял, и будто бы весна настала. — Ох, дедушка, как горячо и хорошо. Мужчина усмехнулся, да пожалел, что Ванечка пока не видит кто он, но ничего, ещё увидит и оценит. Когда под яйцами прохладно стало, и что-то внутрь тела скользкое и крепкое вошло, Иван напрягся, но рука на шее так успокаивающе гладила, ласкала, что он тут же разомлел и успокоился. — Ох, ну и огромный же у тебя посох, — натужно проворчал Иван, принимая оный в зад. То, что ему понравится этот метод, он и не сомневался, сколько раз в бане баловался да стонал и кончал от удовольствия. Ни одна баба его бы таким счастливым да наполненным не сделала. А вот Морозу удалось. Да ещё как. Ваня уже и не помнил зачем он здесь, ибо посох внутри него двигался быстро и до шлепков по мокрому заду. А в душе всё пело и от удовольствия искрилось. — Тепло ли тебе, молодец? — снова спросил его Дед Мороз, да загнал так глубоко, что Иван закричал и от счастья такого залил семенем всю шубу под собой. — Тепло… И в Ивана полилось горячее и чужое, от чего ему так хорошо и правильно стало, что он всхлипнул и сам себе улыбнулся. Раз такую приятную цену платить нужно за то, что самому надобно, то он настоящий счастливчик, да баловень судьбы. А Мороз всё не отпускал его, прижимался, целовал в шею, да в щёки и странно так, чудно, не щекотал бородой, только щетиной слегка царапал, и пах он вкусно, будто бы травами и мёдом. — А пойдем-ка, Иванушка, ко мне. Чайку попьём, да в баньке попаримся. А может и ещё чего придумаем, — прошептал Мороз на ухо. — Да и ночью уже повеяло, чего под елью Новый год встречать. На лес уже действительно опустились сумерки и Иван порадовался, что не видит Дед Мороз его морду счастливую. Правда и он его разглядеть не смог, но пошёл с радостью, куда повели. Дом у Мороза справным оказался, Ваня таких отродясь не видал. Просторно, убрано, да натоплено будто по волшебству. В сенях, правда, темно пока было, а Мороз Ваню первым в горницу пустил, а сам, чтобы шубу снять, да разуться задержался. Сев на шкуру звериную к печи ближе, Ваня только по сторонам смотрел, рот разинув. А когда хозяин в дом вошёл так и вовсе дар речи потерял. Никакой не Дед стоял перед ним, а красивый зрелый мужик. Очень красивый, у Вани аж зад счастливо заныл и в паху снова тяжело стало. Эка волшебство какое. — Ну что, добрый молодец, раздевайся? Ваня аж икнул и дар речи обрёл. — Зачем это, дедушка? — В баньку пойдём, попаримся, как и обещал. Да не бойся, не обижу. Люб ты мне, Ванечка. А я тебе? — Мужик хохотнул, да плечи расправил, подбоченившись. — Так и станешь дедушкой меня звать? Никитой зови лучше, как отец меня нарёк, а раздеваться знамо дело зачем — в баньке голыми парятся. Отхожу тебя веником дубовым, чтобы не захворал после своих приключений. Иван и сам уже догадываться начал, что не Деда Мороза он в лесу повстречал. А значит не исполнит он его желание, не отвертеться ему от свадьбы постылой. — Эй, Ваня, — присел рядом Никита. — Ты чего закручинился, голубь мой? Заболел, что ли, уже? — Да дурак я, и придётся на Марье жениться. Ты же желание моё не исполнишь. — Не загадывай наперёд, Иван. Ночь сегодня волшебная, верь в чудо и оно обязательно случится. Идём, помоемся, квасу выпьем али чаю с вареньем малиновым. В печи вон мясо томится, в погребе наливочка есть. Придумаем, как беду твою исправить, да от свадьбы тебя отвести. — А посох дашь подержать? — тут же расцвёл Иван и раздеваться стал. — Как не дать, обязательно дам. — У Никиты аж голос хрипом зашёлся, и посох сквозь штаны выпирать стал, а как разделся он, и во весь свой рост богатырский выпрямился, Иван залюбовался, дар речи снова потерял. — Идём, Ванечка, неймётся мне ближе с тобой познакомиться, но прогреть тебя нужно как следует. Ване казалось, что он уже весь горит, но, кивнув, пошёл послушно за Никитой в баню, на заднем дворе расположенную. Хорошо в баньке было. Жарко, мокро, дубовыми да берёзовыми вениками пахнет. Ваня на лавку присел, да Никита быстро его на неё уложил да парить начал. Ох и хорошо ж Ванечке стало. Ни холода, ни боли, только приятная нега по всему телу. А Никита ещё и целовать начал, то в плечо, то под лопатку, а затем дал за посох подержаться. Ваня от такого аж привстал, погладил словно драгоценность какую, да в рот и потянул. Сам не понял чего это он, но лизнуть да пососать страсть как захотелось. Ещё лучше всё, чем в мечтах Ваниных срамных, оказалось. Никита по кудрям его гладил, дышал часто и слова такие нежные шептал, что до печёнок пробирали. И хорошим Ваня был, и солнышком ясным, и ещё много всякого, чего отродясь от людей не слыхивал. Обхватив посох пальцами в основании, Ванечка брал его в рот всё быстрее, подчиняясь движением Никиты, и руке направляющей. А когда невмоготу стало, ощутил во рту привкус солоноватый и тёплое семя, что тут же сглотнул. — Никуда тебя не отпущу, никакой Марье не отдам, — обнимал его Никита и в губы целовал. — Моим будешь, Ванечка? Иван в ответ только млел и ближе жался. Срам свой трогал и ещё всякого-разного желал. Никита его немного водичкой окатил, да руками начал очень приятно трогать, а затем и вовсе на пол опустился, Ванечку на лавку уложил и ноги велел развести и так держать. А сам принялся Ванечке между ног лизать. Уж как после такого быть Никитиным не согласиться, когда так горячо, да сладко. Что только не вытворял Никита, как ни трогал, а когда в рот до конца впустил, да пальцами внутри погладил, Ванечка будто звездопад увидел, и окончательно сомлел. Как Никита его на руки взял, обмыл всего бережно, да в дом отнёс, Ваня плохо помнил. Не хотелось о завтрашнем дне думать, и чтоб прогнали его не хотелось, сегодня же Новый год, и чудо обещанное он, кажется, получил. Утро наступило ясное, с запахом свежих блинчиков, варенья и чая душистого. Ванечка, как был голый, с постели встал и тут же его обнимать и целовать стали. — Мне б в уборную, Никитушка, — взмолился он. — Прости, прости, Ванечка. Ты красивый, солнышко моё ясно, сил нет на такую красоту смотреть. Иди, милый, портки только надень и тулуп накинь. Ваня всё сделал, как велено, и пошёл в сени. А когда вернулся то за стол сел и не на лавку, а на колени Никитины. И так ему хорошо было, словно и правда в сказку попал. Никита его блинами кормил сам, в варенье макал, да в рот клал. А между тем посох его Ванечке куда и вчера упирал. Ваня не выдержал, поелозил немного да портки и приснял. А Никита будто только этого и ждал. Посох из своих штанов вытащил, да Ванечку на него насадил. И так ещё лучше стало. Ваня от страсти такой сам двигался да поглубже впустить норовил, чтобы как вчера звездопад увидеть. А Никита взял, да на стол его животом уложил, ноги раздвинул, и как начал вколачиваться, только слышно было, как шлепают его бубенцы об Ивановы. И снова шептал он, что не отдаст Ванечку никому, не отпустит, и нежности такие, от которых сердце заходись пуще, чем от страсти Никитиной. Приласкать Ванечку тоже не забывал Никита, рукой сильной да нежной за достоинство брался, в рыжие волосы пальцами зарывался, чуть тягал и приговаривал, как любы ему кудряшки Ванины. Не могло так долго продолжиться, Ваня совсем не железный был, а Никита напористый, умелый. Опалил ему Ванечка ладонь своим семенем, сам же Никита снова плеснул своей статью внутрь, навалился, дыша тяжело. — Не ходи больше в дом к отцу, Ванечка, оставайся со мной, ни в чём нужды знать не будешь. Прикинул Ванечка что к чему да и остался с Никитой жить. А что? Руки у того золотые, на лицо пригож, а уж в постели таким затейником оказался, что Ваня нарадоваться не мог. Да и, как зима кончилась, они и в лесу ласкали друг друга. Никита лесником служил, всё вокруг знал и любил. И Иван его тоже полюбил и радовался, что не Деда Мороза повстречал, а человека хорошего.