Наказание ли ты?..

      — И что же… Что же дальше? — поинтересовался Осаму, лёжа на холодном полу лицом вниз.       — А ничего, — слегка улыбнувшись, ответил Тацухико. — Ты сгниёшь здесь, — тут, наблюдая со стороны, Фёдор позволил себе усмехнуться, — а я получу твою способность. С самого начала моей целью был ты.       Тело Дазая судорожно подрагивало. Сознание кричало о том, что его насильно убирают из спектакля, но так было предписано в его либретто*, кое было набросано аккуратным, русским почерком Фёдора на бумажке, лично для своего единственного актёра.       — Я думал, что этим фруктовым ножом можно лишь пораниться, но… — Пальцы свело в судороге. — Яд… Да?..       — Верно. Парализующий смертельный яд. Попробуй, Дазай. Это — та самая смерть, что ты так жаждал.       С губ Осаму сорвалось болевое шипение.       — Ах, что же ты творишь… — Конечности онемели, тело стало ватным, а руки не чувствовались и подавно. — Это… такое прекрасное… ч-чувство…       Слова с трудом срывались с уст, веки стали неимоверно тяжёлыми, и Дазай медленно растворился в сознании. Из спины появилась кристаллическая сфера. Достоевский молча смотрел, борясь с желанием прогрызть эту чёртову перчатку, дабы искусать ногти.       «Дазай…» — мысли, мелькающие у Достоевского в голове, всегда имели разные интонации, делились на виды, разряды видов, подвиды, разряды подвидов… Сейчас же его брошенное в уме слово, а, если точнее, имя, имело смешанное значение. То ли облегчение, то ли презрение, али вообще — ненависть.        — Ах, никогда в жизни, — трепетно приближаясь к заветному драгоценному камню, щебетал Тацухико, — я ещё не был так взволнован!        — Когда носитель способности умирает, из него выходит этот камень, верно?       — Мгм… — издав что-то наподобие краткого «да», Шибусава потянул руки к кристаллу.       Стоило лишь протянуть ладони к заветной мечте, как она сразу растворилась. Яркое забвение озарило помещение, заставляя Тацухико в панике вырывать волосы.       — Ч-что происходит?! — Загораживая глаза от многочисленных сфер в воздухе, средь них он видел лишь один тёмный силуэт, что останется тёмным до конца своих дней, если, конечно, они вообще наступят. Достоевский нервно сглотнул.       — Даже убив Дазай-куна, — акцентируя интонацию на суффиксе, Достоевский искренне улыбнулся, — ты не заполучишь желаемого. — Фёдор приближался всё ближе. — Свои воспоминания, верно?       «Японские суффиксы столь милы однако. Не откажусь этим воспользоваться, хе-хе».       Свет становился всё ярче.       — О-откуда ты знаешь?       — Хе-хе. — Смеясь испуганному Шибусаве прямо в лицо, Фёдор заранее достал свой складной ножик, до того спрятанный в его рукаве. — Что ж, я напомню тебе то мимолётное чувство!       Лезвие прорезало на шее широкую кровавую полосу. Тацухико в ужасе открыл глаза.       — Не припоминаешь?       — Я... я п-помню!.. Столь знакомое ч-чувство. — Упав спиной назад, Тацухико распахнул тяжёлые двери. Достоевский же, протерев нож салфеткой, воткнул его в яблоко. Попутно Фёдор взял череп со стола и поднёс его к небу.

***

      Хромой Ацуши, держась за своё израненное плечо, из последних сил шёл к массивной двери, что покорно стояла в ожидании того, кто решится её открыть. Голоса в голове парня давно перемешались в кашу, но среди них был чётко слышен лишь один — голос его воспитателя.       — Раз ты уже здесь, бежать тебе некуда. Останься тут, Ацуши, оставь своего тигра.       — Н-ни... — опираясь на ручку двери, парень хрипел от боли в плече, — ни за что!       Дверь со скрипом отперлась, и Ацуши попал в тёмное помещение. Спустя пару минут он уже мог отличить многочисленные приборы, провода, электрический стул и... Себя?.. Невозможно. Ацуши видел себя, а напротив видел... Шибусаву? Тот удивлённо смотрел на парня, судорожно дёргая глазами, ведь и Тацухико тоже видел себя. Правда, только в молодости. Воспоминания Накаджимы и Шибусавы объединились воедино.