Там, где нас нет

      Два дня работы учителем в закрытом интернате для непослушных мальчиков даются ему удивительно легко. Лекции проходили спокойно, его никто не перебивал и он мог не отвлекаясь давать юношам материал, который те усердно записывали на листочки и складывали аккуратно в картонные бледно-бежевые папочки.       Рассказ, что он продолжил писать на первом уроке, мало помалу превращался в нечто стоящее, нечто, что начинало походить на полноценную историю, где герои переживают сильные эмоции, где тайн полон вагон, а развязки ещё даже не видать, хотя Клаус и прекрасно знал, как хочет закончить полнящуюся мистикой историю.       Он писал свой рассказ в перерывах между лекциями, на обеде и поздними вечерами у себя в комнатушке, через тонкие стены которой доносился шёпот и шебуршание воспитанников. Те быстро просекли, что их нового учителя подселили в их корпус.       По правде говоря, личной эту обитель не назовешь — с такой слышимостью живёшь, будто с несколькими соседями на расстоянии вытянутой руки. Но его это не раздражало, да и жаловаться директору он не собирался — тот наверняка бы отчитал мальчишек за нарушение комендантского часа, а Ягер был уверен, что такое поведение нормально для молодых юношей и они обязаны хоть в чем-то чувствовать свободу и превосходство от незначительного нарушения правил.       За два дня он стал замечать за собой несколько новых и совершенно неожиданных привычек. Во-первых, каждый вечер, когда нескончаемый дождь ритмично накрапывал свою песню об оконное стекло, он, сидя за печатной машинкой, выглядывал на улицу, надеясь выцепить в синевато-сером мутном пейзаже тонкую фигурку ночного мечтателя. Но за два дня он ни разу не замечал нарушителя, ни разу не слышал громкого голоса коменданта за своим окном. Лишь каждое утро он просыпался со скрипучим приказным тоном и, точно сам был воспитанником, начинал торопливо собираться на построение. Пожалуй, стоило завести будильник на нужное время, чтобы не пугаться каждый божий день крика за дверью.       Во-вторых, Клаус отметил, что он стал наблюдать не только за ночным гуляльщиком, но и за учениками в целом. Особенно ему нравилось это делать за завтраком, когда мальчишки были в самой активной своей фазе и активно что-то обсуждали, лишь иногда поглядывая на учительский состав, чтобы убедиться, что никому не мешают и не получат за слишком громкий разговор нравоучительной лекции. Замечая своего нового учителя истории, дети давили в себе приветливые улыбки и чуть смущённо отводили глаза.       А в-третьих, за всего два дня он заметил за собой нечто до того странное, но ставшее пугающе машинальным, что каждый раз чувствовал себя некомфортно, глядя на свои заметки — он в выводимых бесконтрольных каракулях узнавал одного из своих учеников. С Николаем он чаще всего сталкивался взглядом и парнишка почти всегда смотрел на него внимательно, чуть настороженно, изучая и прицениваясь.       Возможно, от такого внимания со стороны подростка он подсознательно всегда чувствовал его присутствие и поэтому коряво выводил знакомые ржаного цвета завитки волос и лисьи глаза. Другими словами он просто не мог оправдать странной и совершенно, по правде говоря, необъяснимой привычки. Возможно, образ мальчишки вдохновлял его в некоторой степени? Да, скорее всего, ведь не зря же он стал продумывать схожего персонажа для своей истории.       Сегодняшний день был не сильно отличен от предыдущих. Он как обычно проснулся с криками коменданта и, приведя себя в порядок, отправился на общее построение, на котором Грим был в особенно хорошем расположении духа — директор чуть ли не светился довольством с чуть хитроватой усмешкой, к которой Клаус стал мало помалу привыкать. Этим утром все мальчики выглядели как никогда хорошо и придраться было не к чему, от этого Ягера насмешило подозрительное выражение лица заместителя директора, который, точно собака-ищейка, был готов обнюхивать учеников в поисках почвы для придирки. Мог бы, Клаус точно бы похвалил каждого мальчика и отменил бы занятия просто потому, что лицо Федерика выглядело максимально забавно, но к сожалению, он слишком ответственный учитель, а потому просто проведёт проверочную работу.       После завтрака в учительской всегда пахло кофе, будто немногочисленный состав учителей не смог напиться бодрящего напитка в столовой, но ему нравится этот аромат, ведь без него роскошная учительская не была бы столь полноценной и прекрасной. Каждый день, заходя сюда, он не уставал поражаться размаху — это ведь не просто и далеко недёшево поддерживать подобные интерьеры, не нарушая их исконный вид.       Стиль барокко был великолепно выдержан — стены были, как и везде в этом имении, выполнены из тёмного дерева, вот только в этом кабинете перегородки между ровными прямоугольными поверхностями были выпуклыми и полностью резными, повторяя мотивы винограда и листьев, также в углах присутствовали резные птицы с раскрытыми клювиками, в которых они держали тонкие крючки подвесных подсвечников, свечи в которых уже почти полностью догорели, а сами подсвечники почти полностью покрылись толстым слоем воска.       Ровные поверхности между резными перегородками были расписаны густыми пушистыми облаками в тёмно-синих и серых тонах, отчего, находящийся в кабинете чувствовал себя точно среди грозовых облаков, между которых вот-вот раздастся первый раскат грома и сверкнёт первая молния. Дождь за окном лишь дополнял эту атмосферу. На некоторых облаках были также нарисованы как христианские, так и греческие мотивы, вернее, персонажи тех мифов — особенно Клаусу нравилось изображение Геракла, сражающего немейского льва на фоне грозовых туч — оно завораживало и невероятно подходило к столу-консоли у этой же стены — казалось, будто Геракл опирался ногой о стол.       Потолок был полностью деревянным с квадратными деталями, больше подходящими готике по духу, но отчего-то смотрящимися вполне разумно и в таком кабинете.       — Я смотрю, вы никак не налюбуетесь, — улыбчиво произносит учитель физики, попивая свой кофе, сидя в большом кресле с резными изогнутыми ножками и обтянутым горчичного цвета шёлком с почти незаметным рисунком, схожим с орнаментальной каймой под самым потолком.       — Не перестаю удивляться размаху, — он кивает в ответ мужчине и подходит к окну, прикрытому тяжёлыми жаккардовыми тёмно-синими занавесками с горчично-жёлтой изнанкой, отлично подходящей к мягкой мебели в учительской.       — Бывшие хозяева были обеспеченными людьми и не жалели денег на убранство своего жилья. В библиотеке есть неплохая книжонка про их семью и их любовь к историческим интерьерам, думаю, вам будет интересно почитать, — физик отпивает из чашечки свой ароматный напиток и изучающе разглядывает нового коллегу, — Разве не так?       — Вы правы, я буду рад получше узнать историю этого места до того, как здесь обосновался интернат, — он отодвигает занавеску и, выглянув на улицу, видит, как компания мальчишек крутится под окнами.       Опустив глаза на часы, он отмечает, что до урока ещё десять минут, так что нет ничего страшного в том, что ученики вышли подышать свежим воздухом. Жаль только погода не самая приятная, в такую легко простудиться, поэтому, он стучит костяшками по окну и как только мальчики поднимают наверх взгляды, головой даёт им знак идти вовнутрь.       Первый урок у него с младшей группой, где мальчики чуть поактивнее тех, что были в средней и тем более в старшей. Самые юные из воспитанников были сговорчивее и с радостью соглашались на игры, вроде той с мячиком, да и в принципе, они активно принимали участие, отвечая на вопросы Клауса и задавая свои собственные. Поэтому и неудивительно, что урок с ними пролетает совершенно незаметно и они даже умудряются зарядить Ягера энергией на оставшиеся две длинные лекции.       Урок старшей группы был всегда самым интересным, но в тоже время, самым выматывающим. Что ни день, то приходилось изгаляться, чтобы выудить из самых тихих хоть какое-то слово или хотя бы заставить их заинтересованно слушать, смотря на него и схемы, что он рисовал на передвижной доске.       В этот раз, он, как и запланировал на утреннем построение, устраивает проверочную работу и даёт на неё всего двадцать минут. Дети почти не возмущаются, покорно приступают к работе. Все, кроме Демьяна с Николаем, что смотрят на него чуть нахмурив брови и одними глазами пытаясь заставить того сжалиться и добавить дополнительные пять минут к выполнению задания. Впрочем, Клаус не сдаётся и, вскинув бровь, указывает на их пустые листки, а после на наручные дедовы часы. Волчок, как его называл сосед по парте, даже рот приоткрывает, готовясь возмутиться, но строгий взгляд и отрицательное покачивание головой со стороны учителя заставляют его таки опустить голову и приступить к решению теста.       За время пока они пишут, он, оперевшись бёдрами на стол и поправив манжеты своей бледно-голубой рубашки, разглядывает учеников, изучая и запоминая их образы, манеры, чтобы в будущем вычленить из их образов детали и создать одного хорошего персонажа, только взрослого, ведь написание детей, несмотря на его первое образование учителя, совсем не давалось ему. Всё-таки несколько лет практики консультантом полиции и помощи в сложных делах, он наловчился неплохо писать преступников и следователей, на его радость, в разных временных эпохах.       Мальчики выглядят в целом здоровыми и ухоженными, лишь у некоторых, что поактивнее, были синяки под глазами и уставший вид — они явно были из тех, что до ночи судачили обо всём на свете. Несколько раз Ягеру удавалось выцепить из неразборчивого шёпота из-за стены более конкретные темы или слова. Говорили о еде, уроках, погоде, несколько мальчишек обмолвились планами на время после выпуска, один даже сказал, что хотел бы стать полицейским, кажется, это был Демьян.       Скользя по серым формам шерстяных пиджаков — удивительно, что несмотря на холод, мальчишки были одеты по погоде лишь сверху, а вместо штанов были короткие, пускай и из шерстяной брючной ткани, шортики — его взгляд цепляется за мелкие синячки на шее одного из семнадцатилеток, что сидел за второй партой у двери. Эти синяки явно формировали собой след от ладони. След удушья.       Сведя брови к переносице, он оглядывает фигуру ученика полностью, отмечая синеватые кружочки на его ногах и несколько царапин на коленях. Таким же изучающим взглядом он осматривает и остальных, замечая ещё у двоих синяки, выглядывающие из-под манжетов рубашки или из-под подворота шорт. Дрались. Странно, ведь он не слышал об этом от остальных учителей. Видать, парни сделали это за школой или даже в глубине парка, чтобы их маханий никто не видел. Да уж, вот и вылезают их шкодливые и драчливые сущности, за которые они сюда, точно в тюрьму, загремели. Вот только на их счастье, это школа-интернат, а не зона, хотя возможно, сдерживающие себя бунтари думали иначе.       На счёт драк он решает поговорить с ними отдельно, а не перед всем классом и поэтому просит их остаться после урока на пару минут. Мальчики выглядят удивлёнными и даже немного напуганными. Собственно, это и правильно — драки были запрещены в интернате. Стоит троим ученикам подойти к его столу и встать, опустив головы, как он поднимается со своего места и устало смотрит на них, не совсем представляя как и с чего начать, поэтому просто выдыхает:       — Вы же знаете, что драки на территории интерната запрещены? — мальчики синхронно кивают на его вопрос, не поднимая головы, — Раз знаете, то почему подрались? И не говорите, что синяки у вас от того, что с лестницы упали все втроём, — мальчики, непонимающе смотрят на него, втянув головы в плечи и подняв на него округлённые глаза — смесь эмоций, которая была не особо-то ясна.       — Мы не дрались… — спустя короткую паузу выдаёт тот, что сидел за партой у двери.       — Тогда откуда синяки? — в сомнении вскинув бровь, Клаус смотрит сначала на учеников, а после на настенные часы, висящие над бра на стене у входа.       Мальчики молчат до тех пор, пока один не выдыхает:       — Подрались за домашку, — сказать, что Ягера удивляет такая отмазка это ничего не сказать. По голосу было понятно, что молодой человек перед ним врёт, не желая раскрывать настоящую причину драки.       Возможно подрались из-за влюблённости? В таких заведениях мальчики часто проникались глубокими чувствами к своим товарищам и от неразделённой любви начинали над теми издеваться. Впрочем, не ему судить, если не хотят говорить как есть, то и не надо.       — Ладно, ступайте, — выждав ещё минуту, произносит он и кивает в сторону двери, — Только моя просьба, не вступайте больше в драки по глупым причинам. Если бы кто-то из других учителей заметил это, — он указывает на синяки одного из парнишек, — То явно сделали бы выговор.       — А вы не скажете директору? — тихонько интересуется первый из троицы.       — Нет, — он качает головой и провожает мальчишек взглядом, замечая их облегчённые выдохи и заинтересованный шёпот. И что же такого в том, что он не пойдёт об этом жаловаться? Пожалуй, порядок этого места всё ещё был для него весьма загадочным.

· · • • • ✤ • • • · ·

      После уроков, направляясь в сторону большой библиотеки, он думает, что было бы неплохо сходить как-нибудь погулять и ознакомиться с наружными владениями исправительного пансионата. Для такой цели надо будет, разве что, зонт взять с собой, иначе потом намучается с сушкой пиджака, да и свитер непременно растянется.       Прогуливаясь медленным шагом по коридору второго этажа в сторону спусковой лестницы, он думает о том, что сегодня на уроке старшей группы отсутствовал Серафим, никто из мальчиков не смог назвать причину его отсутствия. Да и в учительской лишь пожали плечами сказав, что у мальчика была договорённость с учителем музыки и литературы на счёт дополнительных уроков. Преподавателя музыки не было в учительской в тот момент, чтобы подтвердить или опровергнуть сказанное, поэтому Клаус заключает, что вероятно, с самого раннего утра и до времени последнего урока Серафим подтягивал другой предмет.       Обидно конечно, что мальчик пропустил его урок, но с другой стороны, ничего особо важного они сегодня не делали, а проверочную он сможет и в другой раз написать, оставшись на пару минут после урока или рассказав всё устно. Вероятно, он захочет делать работу письменно, ведь за два рабочих дня Клаус заметил, что парнишка был одним из самых нелюдимых и вёл себя как минимум необычно, постоянно в разговоре либо склоняя голову, либо резко задирая нос кверху и приподнимая плечи, точно нахохлившийся птенец. Ещё он привставал на цыпочках, а стоило ему ошибиться, с трудом отвечая на вопрос, сразу вытягивал перед собой свои бледные ладони, совершенно не ясно зачем. Впрочем, у многих проблемных подростков вырабатывались необычные привычки, совершенно чуждые для простых людей, тем более взрослых.       Проходя мимо одного из классов общего пользования, незакреплённым ни за одним из учителей, он резко останавливается, застывая на полушаге и прислушивается к странным для интерната звукам, схожим со звуком скакалки, бьющейся по полу. Никаких других посторонних отголосков действий не было, возможно только едва слышное шарканье ботиночек по полу.       Неужели мальчики в свободное время прыгали на скакалке? Странно это конечно, но других особо активных развлечений у них не было, да и классы общего пользования на то и общего пользования, что и ученики могут там проводить время, делая домашние задания за партами, а не на коленях, сидя на кровати. Он бы не поверил, что в такую плаксивую погоду мальчики отказались бы от возможности поиграть в свободном помещении. Сам он конечно не помнил, чтобы они с Вольфом в старших классах школы были особенно игривые, относительно простых детских развлечений, но опять же, в этом интернате нет других развлечений — компьютеров здесь не было, даже большинство учителей, отдавая дань истории, вели всю документацию вручную.       Хмыкнув своим умозаключениям, он замечает за окном тонкую фигурку одного из учеников, что торопливым шагом, под едва ставшим утихать дождём, шёл в сторону парка прямо по траве, минуя протоптанные годами тропинки. Время уже клонилось к четырём, а и без того серое осеннее небо, заволоченное тучами, стало ещё темнее. И куда же он собрался в такую погоду? Это точно был Николай, мальчишка-гуляльщик.       Решение идти вслед за учеником возникает внезапно, но отчего-то совсем не пугает своей неожиданностью, скорее воспринимается Ягером как: «а что же ещё я должен сделать в такой ситуации?» Он просто обязан был нагнать ученика и привести его в тепло здания.

· · • • • ✤ • • • · ·

      На улице зябко, особенно в тонком пиджаке, надетом поверх свитера и рубашки — несмотря на многослойность комплекта, это не спасало его от влажности улицы и её прохлады — когти холодного воздуха царапали кожу и вызывали совсем неприятные мурашки, размером чуть ли не с ладонь. Проходясь по траве, он чувствует, как мокнут его туфли, а затем и носки — пальцы на ногах ощутимо начинают неметь.       Окинув затянутую молочным туманом парковую зону, к которой он приближался, он, кажется, в сотый раз удивлялся погодой и её явлением в этом месте — удивительно, что туман практически не сходил, только лишь менялась его густота и оттенок, от синеватого к пыльно-молочному. Чёрные возвышения высоких деревьев с опавшей листвой, в основном дубов и ив, выглядели так, словно деревья перевернули задом наперёд и теперь, мощные корни вздымались вверх к серому небосводу, а не раскидистые ветви.       Проходя в глубину парка, он ищет парнишку, что скрылся за деревьями быстрее, чем Клаус успел выйти на тропинку, ведущую в нужную сторону. Шаг за шагом пробираясь за деревья с широкими многолетними стволами, он, обернувшись, замечает, как быстро здание пансионата окутывает извечная туманная дымка и как величественно оно возвышается на фоне грозного неба.       Такой вид либо на картины, либо на открытки размещать, жаль, что камера телефона не передаст ту атмосферу, что окутывала это место, да и сам факт мобильного устройства нарушил бы ощущение застывшего времени в пансионате. Когда он забывал про технику, казалось, что он жил во времени конца девятнадцатого века, когда состоятельные люди проводили последние свои размашистые балы, устраивали званые ужины, о которых в современном мире принято лишь читать, а то, что проводится сейчас, стало лишь жалким подражанием, пародией на былую роскошь и манерность.       — Почему вы за мной идёте? — голос Николая выдёргивает Ягера из мыслей о своём временном пребывании.       Мальчишка стоит чуть поодаль от него, частично прячась за могучим стволом старой лиственницы. Ноги его были укрыты жухлой листвой, в которую он забрался, подбираясь к дереву, чтобы немного понаблюдать со стороны за новым учителем истории, что так неожиданно проявил интерес и внимание к его прогулкам, забираясь глубже в незнакомый парк, всё дальше отдаляясь от здания пансионата.       — Беспокоюсь, — Клаус не врёт, смотрит серьёзно в синие глаза ученика, что лишь едва-ли заметно вздрагивает и сжимает руки в кулак.       — Беспокоитесь? — мальчишка щурит глаза, с подозрением глядя на мужчину и явно не особо веря в его слова, ищет в них подвох, мнётся, не решаясь выйти из своего уже провалившегося укрытия.       — Конечно, — кивает Ягер в ответ и слабо улыбается, глядя на то, как парень хмурится и спустя несколько секунд молчания и недоверчивого разглядывания, делает шаг вперёд, шурша при этом влажной опавшей листвой, уже утратившей пестроту ярких красок и превратившуюся в коричневое месиво под ногами, — Погода не самая благоприятная для прогулок, — отмечает Клаус, осматривая Николая, чьи серые гольфы были мокрыми до самых тонких икр, а значит, и в аккуратные чёрные ботиночки затекла влага, возможно при ходьбе можно было услышать даже скрип или тихий хлюпающий звук.       — А мне нравится, — выдаёт парень, вставая на расстоянии вытянутой руки от Клауса и серьёзно глядя ему в глаза.       Юноша складывает руки на груди, пытаясь скрыть то, как за недолгое время пребывания на улице продрог и теперь дрожал. И пускай он смог утихомирить трясущиеся плечи, его покрасневшие коленки буквально дрожали, а на открытой части ляшек, выглядывающих из-под подворота шорт, была видна кожа, густо покрывшаяся мурашками.       Клаус ещё раз удивляется, что в такую погоду мальчикам не сменили низ формы и не выдали длинные брюки. Впрочем, опять же, традиции есть традиции и с ними почти невозможно спорить и приходится мириться. У мальчиков для прогулок были длинные пальто, которые укрывали открытые участки кожи от холода, вот только Николай пренебрёг этим.       — Николай, ты легко одет, — выдыхает, глядя на своего ученика и делает шаг ему навстречу, парень, в свою очередь, делает шаг от него и будь тот котом, то точно бы ощетинился.       — Вас не должно это волновать, — он отворачивается и собирается сделать шаг в сторону более густо посаженных деревьев — там даже лавочек уже нет, что были расположены почти на каждом шагу в парке, но Клаус останавливает его, схватив за плечо и тем самым напугав парнишку, что вылупляет на него широко распахнутые глаза и хватает воздух ртом.       — Но как видишь, волнует, — говорит он мальчишке, снимая с себя пиджак и не давая возразить, накидывает его на плечи юноши, — Почему ты не надел пальто? Холодно ведь.       — За ним бы пришлось идти в комнату, а я не хотел заставлять ждать, — смущённо оправдывается парень и смотрит на Клауса до того оценивающе и неуверенно, что внутри всё сжимается и он чувствует необъяснимую тягу защищать этого ребёнка, что судя по словам некоторых учителей, был тем ещё бедокуром и удивительно проворным, увиливая от наказаний и дежурств в классе.       — Кого? Ты с кем-то встречаешься? —осознав сказанное парнем, Ягер удивлённо смотрит на его бледное лицо, покрывшееся румянцем на щеках, то ли от холода, то ли от того, что он так близко стоял к ученику и тот практически физически мог ощутить тепло его тела, ведь сам Клаус прекрасно чувствовал это от самого парня.       — С мальчиком, что жил со мной в одной комнате, — склонив голову и поправив чужой пиджак у себя на плечах, Николай ступает в запланированную сторону, оставляю мужчине лишь выбор следовать за собой.       — Почему вы не встретитесь внутри? — логичный возникший вопрос слетает с губ и он смотрит на помрачневшее лицо мальчишки, что красно-лиловыми пальцами сильнее сжимает ткань пиджака у самого ворота. Хотелось взять эти руки в свои и согреть, или хотя бы достать для юнца перчатки, но те так и остались в свёрнутом виде в выдвижном ящике рабочего стола.       — Он умер, — не сказать, что слова эти были произнесены буднично — явно ощущалось, что малец проделал немалую мыслительную работу прежде, чем принять факт смерти своего друга — он звучал разочарованно и обыденно в одном ключе, — Его могила недалеко, — проводя старшего меж деревьев, он выводит Клауса к изысканному, если можно так сказать, склепу, в котором покоились бывшие владельцы поместья.       Рядом с небольшим каменным склепом, украшенным надписями на латыни, явно религиозного характера и огромным количеством витиеватых и закруглённых деталей, относящихся к самым разным периодам в истории искусства, находились несколько кустов с розами, а рядом с ними за железной оградкой несколько могил разного возраста, и всего у одной из них стоял шикарный крест с именем умершего, остальные обошлись маленькими мраморными табличками.       На входе в склеп дежурили два каменных изваяния в виде тонкотелых и длиннолапых собак, очень похожих на гончих, но с такими мордами и деталями вдоль хребта, точно их хотели изобразить похожими на драконов или прочую восточную шушеру, которая никогда не привлекала Ягера.       — Мне жаль твоего друга, — он с сожалением смотрит на подростка, что подошёл к самой свеже выглядящей могиле — Клаус вынес этот вердикт только по количеству мха на табличке с именем и датами: рождение и смерть. Даже никакого пожелание на загробную жизнь или привычной цитаты не было на камне, всё сухо и, даже можно сказать, скупо.       — Мы не были друзьями, — Николай качает головой и шмыгает красным от холода носом — он тоскливо смотрит на имя, высеченное на мраморной табличке, а после, тупит взгляд на свои промокшие ботиночки, — Но остальные словно забыли о нём и совсем не навещают, — он крепче кутается в висящий на его худых плечах пиджак Ягера, а после переводит взгляд на ещё несколько рядом расположенных более старых могил, — Других мальчиков тоже, — он имеет в виду сожаление, проявленное Ягером и морщит нос говоря эти слова.       — Других мальчиков? — Клаус не верит своим ушам, его мозг словно отказывался принимать, что в интернате умерло ещё несколько детей, так и не дождавшихся выпуска, — Здесь умер кто-то ещё? — решает он всё-таки переспросить, хотя по датам на памятных табличках понятно, что похороненным было не больше семнадцати, а одному и вовсе всего тринадцать.       Взгляд цепляется за большой готический крест над пятой могилой, единственной, на которой лежали почерневшие цветы. Имя на кресте кажется знакомым и он вспоминает, что учитель, на замену которого он прибыл, тоже умер в интернате, а из-за проблем с покупкой земли на простом кладбище был похоронен на территории этого заведения. К тому же, если верить словам директора, родственники с радостью сбросили с себя ответственность об уходе за могилой мужчины. Судя по всему, он не был с ними в хороших отношениях.       — Ещё трое или четверо, я не уверен, что одна из могил принадлежит ученику, — отвечает наконец Николай на его вопрос об остальных умерших и кивает в сторону совсем незаметного бугорка на земле, очень похожем на остальные могилы, но без таблички и уже прилично поросшим травой и мхом, — Несколько лет назад здесь была вспышка лихорадки, — начинает объяснять парень, — Говорят, все переболели, а эти просто не смогли выкарабкаться, — он трёт нос замерзшими пальцами.       — Пора идти обратно, ты уже весь продрог, — с губ не сходит ничего, кроме шёпота, и он берёт юношу под руку, чтобы отвести того обратно в пансионат.       Казалось бы, за столь коротким разговором и сравнительно небольшой прогулкой к маленькому кладбищу, время пролетело быстро и теперь тикало к семи часам вечера. Целых три часа пошло на то, чтобы он нашёл парнишку среди деревьев и каменных скульптур парка, на разговор и разглядывание нового для него места, ещё минут пятнадцать уйдёт, чтобы вернуться.       — Только не говорите, что я тут гуляю, — просит Николай и поддаётся, давая себя увести прочь от неприятного места, буквально давящего своей гнетущей атмосферой.       Кладбище интерната, заволоченное туманом и звуками вновь начинающего накрапывать дождя, по-настоящему настораживало и вселяло непередаваемое чувство тревоги.       — Обещаю, я никому не скажу, — уверяет он ученика и ускоряет шаг.       Едва они выходят на видное место перед зданием интерната, Клаус отпускает локоть парнишки из своих рук и продолжает идти рядом с ним. Уже издалека, несмотря на туман, он заметил на верхушке парадной лестницы три тёмных фигуры. Догадаться, кто это был, было совершенно несложно — директор, его заместитель и комендант, что выглядел выше прочих и смотрелся угрожающим големом на привязи у хозяина. От таких ассоциаций и неудобно становится и в тоже время вдохновение накатывает сильной волной — так и хочется вставить в печатную машинку лист бумаги и начать нащёлкивать круглыми клавишами образы в текст.       Пройдя мимо горгулий на постаментах лестницы, они с Николаем поднимаются наверх к ожидающим их мужчинам — у тех взгляды серьёзные, хмурые, самую малость осуждающие, когда они смотрят на ссутулившегося подростка. Парнишке явно было некомфортно и, сжавшись, он точно хотел раствориться под великоватым ему пиджаком мужчины.       — Добрый вечер! — улыбается Ягер, стараясь разрядить обстановку накалённую одними только взглядами. По правде говоря, он хотел бы пройти молча и вовсе не говорить ни с кем, да только без его участия невозможно.       — Добрый, Ягер, — кивает ему Грим и строго смотрит на светловолосого мальчишку, — Коля, ты же знаешь, что тебе нельзя выходить без разрешения? Мы уже говорили об этом с тобой после того, как ты нарушил в очередной раз комендантский час, — казалось, будто Вальтер хотел сорваться на рык — так сильно вспухла вена на его шее.       — Простите, но ещё время есть до девяти… — оправдывается парень, но директор выглядит непреклонным.       — Разговор был о том, что тебе нельзя выходить в любое время. Это было твоё наказание. Или мне следует его ужесточить? — он вскидывает бровь, разглядывая мальчишку, а его подручные, с едва скрываемым недовольством, смотрят на Ягера, оценивая его и точно желая намекнуть, чтобы тот свалил в туман.       — Я… — юноша мнётся, не зная, что сказать.       — Прошу простить меня, Грим, но боюсь это моя вина, что Николай нарушил ваш уговор, — он вклинивается в разговор с вежливой улыбкой, — Я попросил его показать мне парк, но моя вина в том, что он не взял с собой пальто, пришлось предложить ему свой пиджак, — он меняет разговор в немного другое русло, рассеивая внимания Грима и ловя его удивлённый взгляд на себе, — С вашего позволения, я отведу Николая в его комнату и прослежу, чтобы он переоделся в чистое и тёплое.       Мужчины смотрят на него нечитаемым взглядом, директор заторможенно кивает, а Клаус, не теряя ни минуты, проталкивает воспитанника в главный холл и ведёт его в сторону корпуса с их комнатами. Уже стоя за дверью в скромную обитель мальчика, что он делил с соседями, он ещё раз оглядывает парнишку с ног до головы, замечая его алый румянец на щеках и горящие кончики ушей.       — Вы правда будете смотреть, как я переодеваюсь? — нерешительно спрашивает юноша.       — Нет, — Клаус качает головой и отходит на шаг назад от Николая, — Доброго вечера, Николай, — тихо говорит он и направляется в сторону своей комнаты, отмечая, как тихо ведут себя мальчики в комнатах — он даже практически пропускает мимо ушей почти неразличимый ответный шёпот ученика.       — Доброго вечера.