Там, где нас нет

      Густая туманная серость укутала подножье интерната, что в такую погоду казался ещё мрачнее и больше, чем обычно. Рядом со склоном мансардной крыши, там, где она соприкасалась углом с небольшой смотровой площадкой, виднелась совсем невысокая фигурка ученика. Казалось, мальчик на крыше вот-вот сделает последний шаг вперёд и рухнет с высоты на желтоватый щебень вокруг фонтанчика — того самого, где скульптура мальчика держала двух крупных рыбёх.       Сердце заходилось в груди суматошным ритмом, то спеша, то вовсе сжимаясь и точно застывая, горло драл застрявший в нём выдох, казалось, плотный пузырь воздуха ещё чуть-чуть и лопнет, взрывая гортань. Хотелось крикнуть, чтобы ученик, чью личность издалека было не разглядеть, шагнул обратно, встал с парапета на плоскость смотровой и не делал глупостей, да только все слова скрутились в узел под языком и не рассекали мрачную тишину внутреннего дворика.       Лишь бы это оказался не Коля, только бы не он. Клаус бы с ума сошёл, если бы русоволосый при нём забрал у себя жизнь. Одна только мысль о том, как он держал бы тонкое переломанное тело мальчика в своих объятиях, как бы чувствовал горячую кровь, стекающую с затылка ребёнка густым потоком ему на пальцы и как бы тот больше не дышал, заставляет передёрнуть плечами. Внутри всё переворачивается от столь ярко всплывшей в голове картины. Приходится головой встряхнуть, чтобы отогнать столь пугающий образ отобранного у него сердца. Нет, это точно не мог быть Коленька — любимый ученик пускай и был хрупким, но ребёнок на крыше был ниже ростом.       Поднявшийся ветер подхватывал с земли редкие сухие и уже рваные листья, разносил по воздуху пыль и самые мелкие гранулы щебня, последние иногда больно бились о кожу рук и немного царапались. Звук грубого трения и скрежета маленьких камушек под подошвой ботинок неприятно раздражал, вызывая полное желание раскидать из-под ног всё то лишнее и шумящее, но вместо этого он вглядывается в силуэт мальчишки в коротких шортиках. Подойдя достаточно близко, понимает, кто из юношей забрался так высоко и так опасно встал на самый край, готовый броситься вниз в любую секунду.       Демьян.       Рыжеватые короткие пряди его волос колыхались на разбушевавшемся ветру и игривыми завитками танцевали с сильными потоками воздуха. Парнишка стоял не смотря вниз, его взгляд серых глаз был устремлён вперёд, к горизонту — наверное, со смотрового балкончика была видна лесная территория за владениями интерната. Помнил ли, да и знал ли мальчик, что за стенами этого проклятого места совсем другой мир, не менее опасный, но полный возможностей?       Желание крикнуть ребёнку отступить назад росло с такой скоростью, что даже сорвавшееся на безудержный галоп сердце не поспевало за ним. Он напрягает подбородок, сжимая губы плотно вместе, не давая даже жалкому мычанию вырваться — любой звук, что долетел бы до ушей Волчка мог стоить ему жизни — сметённый, напуганный и вырванный из собственных раздумий мальчик мог просто оступиться и тогда ничто не спасло бы его от непременной гибели.       Почему Демьян решился на такое? Что стало с тем смелым мальчиком, внушившим своим доверием Клаусу уверенность в действиях? Что надломило то тяжело хранимое желание выжить и жить? Было непонятно и страшно даже подумать об этом, ведь мальчик не казался более сломленным, чем Николай, он не казался близким к пугающей и несомненно манящей чёрной бездне.       Что ему сейчас делать? Стоять под крышей? И что? Ловить? Это убьёт их обоих, но смотреть он точно не смог бы, так же как и отвернуться от происходящего, сыграть в глупого слепца. Нет, только не в этот раз. Бежать наверх к мальчику? Может не успеть, но это единственно правильное из всех хаотично всплывающих в голове идей спасения. Или всё-таки крикнуть?       Сердце больно ухает в груди, сжимается, точно стиснутое в железные тиски — старое орудие пыток, глаза расширяются от ужаса. Даже возглас замирает за зубами, так же как и быстро поднятые вверх руки, словно он попытался бы словить мальчика, остановить его падение. Нога юноши опасно нависает над высотой падения, он мешкается всего пару мгновений прежде, чем привстать на носок опорной ноги и наклонить корпус чуть вперёд — готовый к падению в желанную черноту, в которой его ждал бы дорогой друг Серафим.       Внутри всё готово вновь оборваться, но чьи-то тонкие бледные руки вовремя обвивают ученика вокруг талии и тянут обратно на смотровую площадку. Кажется, оба мальчика, а у Клауса не было сомнений, что бледнокожий юноша в белой футболке был его милый Коленька, падают спинами на ровную, устланную бетонной плиткой поверхность балкончика.       Думать и решать больно или не больно и как безопасно было их приземление и дальнейшие действия времени не было, поэтому, он со всех ног срывается во внутрь здания интерната, минуя в дверях опешившего от такого поведения учителя музыки, он чуть ли не взлетает вверх по лестнице. Как можно скорее следовало оказаться с мальчиками. Не дай Бог, в которого он не верил, кто-то лишний видел момент слабости ребёнка и героический поступок Коли — Демьян ведь мог просто утянуть товарища за собой.       Взбегая по лестнице вверх, пересекая длинный коридор, увешанный портретами и картинами пейзажей, он сломя голову мчится к узкой резко наклонённой лестнице, что пряталась в одном из старых ходов прислуги и быстрее всего вела выходу на смотровую площадку — он узнал об этом изучив в архиве старые чертежи планировки — новых там не было.       Пыльный запах помещений привычно щекотал нос, но в этот раз вместо дурманяще сладкого запаха увядающих цветов, пахло кисловатым клеем и плесенной сыростью — эти ходы прислуги не были тронуты при реновации и поэтому сохранили запах старого, точно годами заброшенного поместья — никому не нужны потайные ходы, если там некому ходить.       Ему удаётся подняться всего до второго пролёта прежде, чем ему навстречу спускаются мальчишки. Коля, придерживая сильно поникшего друга за плечи, шёл чуть позади, чтобы они уместились на узких ступенях. У Демьяна пульсирующая синева растеклась под глазом и заползала немного от скулы к виску — этот след был зеркален тому на подглазье Коленьки. На пиджаке рыжеволосого юноши были светлые следы пыли и совсем немного влаги, явно от ставшего накрапывать дождя.       Оба юноши выглядели неважно, хоть молочно-светлое лицо Коли смотрелось здоровее и румянее на фоне мёртвенно белого лица второго юноши. Белая футболка висела на плечах мальчика, пыльная и грязная после падения. Их с Колей взгляды сталкиваются, и чтобы понять друг друга слов не надо, хватает просто кивнуть и возглавить их крохотный гусиный рядок, чтобы довести мальчиков до своей комнаты.       В некоторой степени ему стоило сразу внимательнее оглядеть мальчиков, особенно Демьяна, что, точно взяв с Коли пример, шёл немного прихрамывая. Возможно подвернул ногу, падая с парапета в крепкие объятия спасшего его мальчика, а может, исходя из налившегося под глазом синяка, его ударили или толкнули ещё до того, как он решил сделать с собой страшное.       — Простите меня… — голос Волчка совсем тихий, безжизненный и скрипучий, точно мелкий гравий во дворе у фонтана, о края ограночного камня которым ученик мог раскроить себе череп при падении.       Его слова нарушают давящую тишину комнаты Ягера, в которой Коленька быстро усаживает Демьяна на край кровати, а сам вплотную садится рядом, так, чтобы их бёдра и колени соприкасались, и чтобы он мог продолжать приобнимать друга. По лицу Николая ползёт беспокойство, он поднимает глаза на Клауса и в них видно то сожаление и понимание, за что извинялся друг. А вот Клаусу было не понять.       Замерев у рабочего стола, он скользит взглядом от разозлённо-печального выражения на лице рыжеволосого к его рукам с красными полосами на тыльной стороне ладоней, на местах, где венки пересекали пястные косточки уже темнели тёмно-фиолетовые синячки. Его били линейкой? Ремнём? Дальше к ногам, на которых виднелись лишь заживающие уже жёлтые кружочки старых повреждений. Отчего же он прихрамывал? Судя по положению стоп и тому, как сильно он напрягал икроножные мышцы, сильнее упираясь пятками в дощатый пол — вывиха не было.       Обеспокоенно изучающий взгляд снова поднимается к лицу, совсем не догадываясь, о чём на самом деле сожалеет мальчик и на какое признание так усердно копит силы, что аж зубы сильнее сжимает и кусает губы, опустив голову вниз. Щёки у него быстро алеют, он скрипит зубами, хмурит совсем светлые брови, почти не выделяющиеся на лице.       Ему словно было совестно за случившееся, словно он подверг кого-то смертельной опасности. Были ли извинения предназначены напряжённо приподнявшему плечи Николаю, что так медленно и осторожно, точно по-прежнему подкрадывался к другу, стоящему на парапете смотровой, держал руки на плечах товарища, что практически закипал, пока шок от собственного необдуманного поступка постепенно стал отпускать.       — Я… я не смог, я просто не смог… — задушено выдавливает сквозь зубы Демьян, звучит мучительно рычащим.       Он закрывает ладонями глаза, дёргается, чуть резковато, чтобы убрать с себя руки второго мальчика. Видно, что сейчас все прикосновения бесили его, раздражало даже чутка сбившееся от суматошного сердцебиения дыхание Николая.       Обида и грустное непонимание скользит в синих глазах Коли, но тот не неволит друга, убирает от него руки, даже отсаживается немного, недовольно хмурясь, когда правое колено дрожит от боли, прострелившей ему бедро — одно из последствий случившегося в кабинете Грима.       — О чём ты говоришь? — голос звучит строже, чем хотелось бы от неясности поведения ученика и его слов, впрочем, мягкость тоже бы вывела бы из себя пострадавшего ученика — Клаус насмотрелся на таких в участке, вот только там обычно были агрессивные дети, так называемые «псы с городских окраин».       Внутри что-то подсказывает, что то, о чём расскажет Волчок ему не понравится, что возможно это даже разозлит его, впустит под кожу раскалённую лаву, вот только в сторону кого будет направлена эта злость пока было неясно.       — Я пытался, я правда пытался, но не вышло… — крепко держа себя за короткие волосы и оттягивая их, глухо сдерживая обиженную ярость, тараторит мальчик, всхлипывает и быстро стирает слёзы злости, проступившие на глазах.       Демьян тарабанит пальцами себе по лбу, по векам, скулам и переносице, губы искривляются от старательной попытки сдержать измученный вопль вперемешку с животным рычанием, не достойным мальчика из именитого исправительного интерната. Это так похоже на его реакцию на тело Серафима, только в этот раз в парне больше злобы, ненависти.       Уж слишком долго уверенный и храбрый юноша хранил в себе все страхи и беспокойства, пытаясь тем самым помочь не только Клаусу, но и Коле с остальными мальчиками. Сейчас его пыталась накрыть истерика, ещё чуть-чуть и он закричит, ведь все по-разному справляются с таким состоянием — кто-то долго воет, свернувшись калачиком, а кто-то орёт что есть сил, опустошаясь, взрываясь подобно спавшему сотни лет вулкану.       — Коля, — предвидя истерику низкорослого мальчишки, он делает шаг ближе к нему и опускается на корточки, параллельно кивая Коле, чтобы тот достал из чемодана аптечку, — Демьян, посмотри на меня, — не видя никакой реакции на своё приближение, он берёт руки юноши в свои, тянет на себя и бережным коротким движением проводит большими пальцами по тыльной стороне ладоней, лишь краем глаза замечая немного ревнивый взгляд Коли, непонятно к которому из них двоих обращённый, — Сейчас всё в порядке, правда? — он заглядывает в покрасневшие глаза, слабо улыбается, намекая, что ученик в безопасности и ему нечего боятся.       Демьян выдёргивает свои ладони из слабой хватки мужчины, трёт лицо, а затем кривит губы, всхлипывает сквозь сжатые в оскал зубы и трясёт отрицательно головой. Его колени сильно дёргаются от напряжения, иногда попадая по ребру ладони Ягера. Приходится повторить свой вопрос и подождать порядка нескольких секунд, пока парень совсем слабо кивнёт, а после вновь отрицательно помотает головой, издаст приглушённое рваное «нет», что наполовину застревает в горле.       — Демьян, дыши со мной: вдох, — он вновь дёргает руки мальчика на себя, чтобы тот поднял глаза и обратил на него внимание, повторяя вместе с ним дыхательное упражнение, которому Клауса научили ещё в универе, — Задержи, — удерживая набранный воздух в лёгких, произносит он и одобрительно кивает, когда ученик повторяет за ним, даже не отвлекаясь на копошащегося в чемодане Колю, — А теперь выдыхай, медленно. Молодец, давай ещё раз, — он слегка приподнимает левый уголок губ, стоит Демьяну кивнуть, соглашаясь на упражнение, которое они успешно выполняют раз этак пять-шесть, унимая разбушевавшееся сознание ученика, — Отлично, парень, а теперь по порядку, — едва мальчик успокаивается, спокойным тоном продолжает Клаус, — Почему ты пошёл на крышу?       Вопрос был не из приятных, и наверняка ранил мальчика, что с трудом справлялся с некоторой, едва ставшей утихать агрессией и истерикой. Волчок стыдливо отводит взгляд, точно он подвёл своих товарищей, словно так сильно провинился, что нет ему прощения. Было видно, что парень хотел бы огрызнуться, даже несмотря на лёгкую неловкость, повисшую в комнате, но, сжав крепко губы, он сдерживает этот порыв.       — Потому что всё, что мы делаем — бессмысленно, ничего не выйдет, я пробовал, — по-прежнему зажато и хрипло говорит Волчок, — Я не хочу так больше жить, я не могу так больше, — он устало выдыхает, обнимает себя за плечи, не давая присевшему рядом с ним с аптечкой в руках Николаю коснуться себя, да и сам Коля почти коснулся плеча товарища сейчас практически случайно — когда опасность миновала, его страх и неприязнь к чужим прикосновениям вновь вернулась.       — Что ты пробовал? О чём ты говоришь? — сведя брови к переносице и вопросительно изогнув их, он коротко бросает взгляд на поджавшего губы Колю, что крепко сжимает в руках мягкую ткань небольшой аптечной сумки — явно всё понимает и знает, что попытался сделать его друг, не зря же он вовремя оказался рядом, чтобы затянуть товарища обратно на поверхность смотровой.       — Волчок, скажи ему, — голос голубоглазого юноши немного скрипит от напряжения, но тем не менее, звучит весьма уверенно, он отсаживается подальше от друга.       Удивительно как быстро, казалось бы, забытые в стрессовой ситуации страхи и неприязни возвращались в юное тело, сковывая сознание и не давая отпустить себя навечно. Кожа Николая покрывается крупными мурашками, а сам он прижимает свои колени друг к другу, сводит плечи вперёд. Как нашкодивший котёнок, ей Богу.       — Я хотел достать те видеозаписи, что делал наш учитель математики, но в его комнате ничего не было, совсем ничего, — светловолосый мальчик хаотично скользит рукой по своему лицу, усыпанному бледными веснушками, тихо ойкает, касаясь тёмного синяка под глазом, а затем мрачнеет пуще прежнего.       — Господи, Демьян, зачем ты… — со вздохом он хотел спросить зачем мальчик полез туда, куда не должен был, но Волчок не намерен останавливать свою речь и поэтому продолжает, крепко сжимая кулаки и смотря на пол между ног мужчины, а в глазах залпы артиллерии.       — А потом… — он тяжёло выдыхает, — Потом он поймал меня в коридоре… — говорит мальчик, недвусмысленно намекая на учителя математики, в чьей комнате рылся юноша, пытаясь достать для Клауса улики.       Теперь было понятно, почему он тогда сказал не идти Ягеру в крыло учителей, ведь Демьян сам хотел всё найти, хотел помочь. Уж лучше бы мальчишка сидел в комнате! Меньше бы проблем было! Ведь детям в учительский корпус было не разрешено ходить и уж тем более ошиваться там «без дела». Недовольство, пускай и смелым поступком парня, растёт в груди в геометрической прогрессии. И ведь казалось бы — перед ним мальчишка, буквально пятнадцать минут назад желавший совершить самоубийство, а он на него тут злится.       — Что он сделал? Говори прямо, — голос звучит строго, но он сдерживает нотки раздражения — не хватало ещё с учеником поцапаться — и без того нервов не хватало, ещё чуть-чуть и сдавать начнёт.       Он берёт из рук Коли аптечку и, достав из неё мазь от ушибов, даёт её Волчку, догадываясь, что сам ученик не даст к нему прикоснуться, ведь посчитает это слабостью со своей стороны, да и наверняка выругается — сейчас от скромного, пускай и шебутного юноши и следа не осталось, только злость и готовность отбиваться.       С другой стороны, это было даже неплохо — пускай эмоции, властвующие на Демьяном сейчас и были из негативного спектра, тем не менее, это было хоть что-то, что проявлял ученик со дня смерти Серафима — идёт на поправку.       — Ничего особенного, но он… — мальчик задумывается ненадолго, подбирая правильные слова и наконец выдыхая часть клокочущей внутри ярости одним длинным выдохом, — Он так смотрел, будто знал, будто понимал, зачем я приходил, а потом просто толкнул меня сильно в стену и я ударился об неё лицом и бедром.       Ах, ну теперь было понятно, почему парень прихрамывал и откуда у него такой синяк на лице. Да уж, страшно было представить, что для детей интерната удар об стену и злостные взгляды ничего не значили, не имели большего веса, по сравнению с другими ужасами. Это вызывает злость.       Если Демьян прав и учитель знал, зачем мальчик приходил и почему ошивался за дверями его комнаты, то наверняка был не единственным и за Клаусом следят. Значит, тогда в кабинете, когда они распивали виски и обсуждали его успехи на работе, Грим действительно знал, что Клаус под него копает. В словах директора скрывалась угроза и поэтому придётся действовать ещё осторожнее и постараться не медлить, а поскорее закончить всё.       Вот только, кто доносил директору и учителям информацию? Вряд ли это был комендант, ведь помимо слежки у него был полный вагон других забот в интернате, а значит, это был кто-то, кто имел возможность подслушивать их с Колей разговоры в его комнате. Возможно, кто-то из мальчиков был ответственен за это, а может даже несколько мальчиков. Если так, то наверняка бедных детей запугали, вероятно пообещав некие привилегии в виде неприкосновенности. У бедных детей нет выбора.       Но это всё в очередной почти довело ребёнка до суицида. Такая жестокость и полное ощущение безвыходности ситуации действительно отбирало мало-помалу хоть какую-то уверенность в спасении. В этом плане Клаус прекрасно понимал Волчка, но в тоже время, его обязанностью было проследить, чтобы ученик не довёл дело до конца, а первой ступенькой в этом деле был разговор — серьёзный, даже пожалуй по-отцовски строгий.       — Демьян, я понимаю, что тебе страшно и ты злишься, но забрать у себя жизнь не значит найти своё спасение, понимаешь? Ты ещё даже не видел жизни, — он начинает спокойно, почти мягко даже, таким же тоном, как он рассказывал Коле всякие истории из мифологии и жизни. И пускай последнее звучит как упрёк, но это было правдой, — То, что здесь происходит — ужасно, у вас отбирают жизнь, — прежде, чем мальчик успевает ему возразить о том, что он не видел жизни, Клаус продолжает, — За воротами интерната жизнь другая, но чтобы добраться до неё, нужно победить то зло, что затаилось здесь. Это тяжело и займёт уйму времени, но это не значит, что это невозможно.       От этих слов оба юноши поднимают на него свои глаза, смотрят так, словно он им новый мир открыл, хотя по сути не сказал ничего особенного, ничего, что было бы приукрашенным или неправдивым.       — Что, прямо как в книжках? — Волчок щурится на Ягера без какого-либо доверия, даже с некой насмешкой над словами мужчины, что порой говорил с ними как с неразумными детьми.       — Да, прям как в книжках, — он хмыкает в ответ, а на губах скользит лёгкая усмешка.       Пожалуй, он действительно перегибал порой палку со своими словами и уходил слишком далеко в сторону сказок. Впрочем, большинство парней, даже тех, что были с курса постарше, не были против такого к ним обращения.       Демьян фыркает на его слова, но на конопатом лице таки появляется некое подобие улыбки, а спустя менее чем пять секунд парень и вовсе начинает смеяться, громко, открыто и расслаблено, хотя Клаус замечает в его глазах поблёскивание слёз. Коля, сидящий одиноко на краю кровати, тоже ощутимо расслабляется, его плечи опускаются, а на лице растягивается чуть неуверенная улыбка.       Клаус взгляда оторвать не может от Николая, от его лисьих глаз, родинки на скуле и его, ставшей уже широкой, улыбки. Коля был красивым ребёнком, хотя называть семнадцатилетнего юношу ребёнком было странно, особенно, когда сейчас свет заката мягко ложился на его кожу и плясал рыжими пятнышками в синих глазах. Сейчас Коля не казался смущённым ребёнком, открыто смеясь, он был красивым юношей, в будущем у которого будет много воздыхательниц.       Их взгляды состыковываются, едва Демьян успокаивается и, фыркнув что-то неопределённое, поднимается со своего места и встаёт в середине комнаты. Коля смотрит на него усталым, но живым взглядом, щёки его немного розовеют, он смотрит исподлобья, уголок губ дёргается.       «Господи, Ягер, прекрати» — воет сознание, возвращая его в на мгновение потерянную реальность, заставляя встать и отойти к столу. Он чувствует заинтересованный взгляд Коли на себе, когда лезет в ящик стола за двумя шоколадками, что он взял с собой на какой-либо случай, сам то он не был особым сладкоежкой.       — Держи, — развернувшись, он протягивает сладость Демьяну, что смотрит на простенькую упаковку горького шоколада, как на слиток самого настоящего золота, за который смог бы купить весь мир.       — Спасибо, — кивает парень, оглаживает большим пальцем шероховатость упаковки.       А вот Коля как будто не разделял радости своего друга относительно шоколада, смотрел на это бесстрастно и даже с какой-то сочувствующе-понимающей полуулыбкой. Демьян, сменивший полностью злость на детскую радость, шагает к двери и, уже схватившись за ручку, оборачивается на Клауса и благодарит его ещё раз.       — Не за что, поделись с остальными, — воспитанник активно кивает и явно в приподнятом настроении ретируется из комнаты, оставляя их с Николаем наедине. Да уж, и чего ещё для счастья надо ребёнку, если не доброго слова и сладостей? — А ты чего не идёшь лакомиться?       Взгляд цепляется за Николая, что так и остался сидеть на краю кровати и теперь, немного неловко сгорбившись, тупил взгляд в пол, приобнимая себя одной рукой. Яркий румянец на его щеках почти сливался с подзажившим следом удара на скуле, и теперь краснота ползла по шее вниз к тонким ключицам, виднеющимся из-под белой великоватой ему футболки, следы пыли и грязи, которые только сейчас бросаются мужчине в глаза. Надо будет в конце концов принести Коле его пижаму из детской комнаты.       Юноша выглядит непозволительно уютно, умостившись с ногами подтянутыми к груди на самом краюшке, и Клаус не может себе отказать, чтобы не сесть рядом с зардевшимся парнишкой, что чуть хмурит брови и неуверенно поглядывает на колени учителя, а может на его руки, что тот опёр о колени.       — А я с вами хочу побыть, — тихо выдает мальчишка и поднимает на Ягера свои глаза с чуть суженными зрачками, словно он сам не ожидал, что скажет о своём желании учителю.       Слова юноши удивляют Клауса, ведь мальчик и без того практически всё их свободное время проводил подле мужчины, спал с ним в одной кровати, как мог помогал с изучением личных дел сотрудников и учеников. Но во взгляде юноши скользит нечто такое, чему Ягер просто не мог дать определение.       Неожиданно для мужчины, Коля убирает его руки с колен, протискивает свои по его бокам и крепко обнимает вокруг талии, трётся носом о плечо. Что случилось? Ведь только что он улыбался и даже хихикал вместе с Демьяном, а теперь поник, стоило второму мальчику покинуть помещение. Изменилось ли настроение у Волчка, едва он оказался за дверью? Это узнать, к сожалению не получится, всё его внимание забрал себе пахнущий ромашкой и ментолом мальчишка, что вздрогнул, едва Клаус приобнял его в ответ за талию и слабо погладил по спине, касаясь выпирающих позвонков и ребёр.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — всё-таки решает он поинтересоваться, совсем слабо раскачиваясь при этом, совершая это действие неосознанно, по привычке, обретённой ночами, когда парень мучился беспокойным сном.       — Я испугался, что не успею, — признаётся Коля, жмётся к нему сильнее, ведёт носом по шее и совсем осторожно вдыхает успевший почти полностью выветриться аромат его парфюма. У Клауса мурашки от этого по телу, как у влюблённой старшеклассницы, но он не смеет даже надеяться на что-то. Чертятам Коли ещё потребуется время, чтобы прорваться наружу, — Не хочу больше надевать чёрный платок, — от этих слова появляется горечь во рту, вяжет под языком — чёрные платки мальчики должны были повязать на плечи на похоронах Серафима.       Кажется, даже его органы стягиваются от сожаления и чувства ответственности. Отодвинув мальчика немного от себя, он берёт его лицо в свои ладони и заглядывает в синие омуты Николая, улыбается мягко, поддерживающе. Сейчас он кажется вновь потерянным ребёнком, которому просто страшно не повезло. Не повезло, как и остальным мальчикам интерната.       — И не придётся, Коленька, не придётся, — мальчик льнёт щекой к его правой ладони, уголки его губ ползут вверх, но Клаус видит, как самую малость дрожит нижняя губа и чувствует, как тонкие пальчики юноши гладят его по плечам. Будь они в другой ситуации, он бы душу продал, лишь бы эти своеобразные объятия не кончались и чтобы вместо раненой печальной улыбки, на лице юноши красовалась самая счастливая и беззаботная.

· · • • • ✤ • • • · ·

      Клаусу кажется странным, что в личных делах учителей слишком чисто, причём до того чисто, что нет даже толком информации об их предыдущем опыте работы с учениками и тем более сиротами, что и без того требуют особого подхода. Большинство учителей прошли быстрые трёхмесячные пед-курсы незадолго до вступления на свой рабочий пост в интернат. Из семерых мужчин только у двоих есть соответствующее образование — у математика и химика, что также вёл физику, а остальные имели самые разные специальности — один был сантехником, другой не закончил два года на стоматолога, третий сварщик и так далее.       Что поражает его больше всего, так это тот факт, что Федерик — заместитель директора — раньше работал в колонии строгого режима, вот только причины ухода или причины увольнения написано не было, как это делалось обычно. Казалось, словно листок с отзывом о его работе был вынут с папки или Клаус просто забыл его сфотографировать. Из-за этого он лезет дальше в галерею телефона и внимательно перепроверяет все снимки — ещё у четырех учителей, включая Грима, не хватало каких-либо листков, словно их личные дела подчистили или просто изначально не вложили в папочки листки с сомнительным содержанием.       Возможно, нечто подобное Грим как раз хранил в тайнике за картиной в своём кабинете и это только укрепляло в голове Клауса желание и бегло выстроенный план проникновения в злосчастный изумрудный кабинет. Что же за скелеты могли скрываться в шкафах интерната? И почему директор так тщательно подчистил историю своих сотрудников, что было явно приближены к нему больше всего? Почему в его личном деле не было даже справки от психолога, что должна быть у каждого уважающего себя учителя? Почему вместо этого там был лишь узкий вкладыш с одним словом «здоров» и непонятная подпись без печати?       Похоже, из всех работников этого интерната только у поварят и садовника Степана были на месте все нужные справки и рекомендательные письма, полные истории опыта работы и даже распечатки старых правонарушений, вроде превышения скорости и курения в неположенном месте. А вот у учителей и директора с заместителем всё подозрительно чисто, особенно учитывая то, что они творили в стенах этого поместья.       Проклятье, да даже у коменданта личное дело не такое подозрительное и пустое, но от этого не менее сомнительное. В графе семьи указано, что он был женат, но детей за двадцать лет брака у них не было, впрочем, не ему судить. А вот что действительно напрягает, так это то, что за двадцать пять лет рабочего стажа мужчина не проработал нигде, кроме интерната дольше полутора года, а вот причин, по которым он уходил или был уволен опять же не было.       Придётся постараться проникнуть в кабинет Грима и выкрасть его записи, хотя нет, уносить их было бы крайне опасно, лучше сфотографировать и положить на место. Вот только учитывая, что кто-то среди учеников может сдавать и докладывать о каждом его шаге Вальтеру, прежде чем Клаус на него решится, то попасть в кабинет будет непросто и уж тем более так, чтобы его никто не заметил.       Ответ приходит неожиданно и оказывается до того простым и очевидным, что он едва ли себе по лбу ладонью не бьёт от возмущения и осознания своей глупости. Ещё в самом начале расследования он мог попросить своего друга в полиции пробить имена сотрудников от уборщиц и до «правящего» состава. И как он раньше не догадался? Видать, мысли были совсем в другом русле.       Тилике — своему другу и коллеге в работе консультантом — он решает написать письмо, и не как обычно короткой смс-ской — той просто бы не хватило бы на описание проблемы, и не на электронную почту, ведь что-то внутри подсказывало, что это было бы небезопасно — случайно оставленный компьютер или телефон без присмотра мог мгновенно выдать его действия. Поэтому он пишет письмо на листке чуть желтоватой бумаги, выдернутом из записной книжки.       Особенно в детали дела он не вдаётся, знает, что и без этого Хайн придёт на выручку и наведёт справки о нужных людях. Излагает ситуацию кратко и по фактам: в интернате что-то не чисто, с детьми плохо обращаются, но проверку высылать не стоит, ведь ничего не найдут. Далее он пишет, что даст знать, когда в исправительный пансионат следует направить наряд для задержания, но перед этим он добудет все возможные доказательства и для этого ему нужна помощь Тилике со сведениями о девятке главных действующих лиц интерната.       Уже запечатав письмо в конверт, он понимает, что от похода в кабинет директора ему не обойтись — дневник-то Тилике никак не сможет ему в базе данных надыбать, а эта вещь ой как помогла бы ему в следствии. И вновь встаёт вопрос с тем, как проникнуть в кабинет так, чтобы остаться незамеченным?       В его раздумьях на выручку приходит Коля, мальчик долго наблюдал за ним за работой, за тем, как он писал письмо Тилике и как запечатывал конверт свечным воском, жёлтым и пахнущим мёдом, точно как и все свечи в интернате. Стоит Клаусу, совсем задумавшись, обронить шёпотом неясные слова о ключе — в тот момент он даже не отдал себе отчёта, что бубнил себе под нос, как юноша хмыкает про мягкий воск медовых свечей, который можно было достать в кабинете труда и после использовать для слепка.       Слепок он действительно решает сделать на следующий же день. Заранее подглядев в расписании, когда кабинет трудов будет свободен. Он берёт там толстый кусок переплавленного воска, который начинал подтаивать даже от тепла рук. Слепок сделать оказывается нетрудно — у Грима была дурная привычка кидать связку ключей на столик рядом с жёлтым креслом у окна в учительской, а после забывать её там.       Когда днём директор повторяет свой привычный ритуал разбрасывания ключей, а после, благополучно забыв о них, уходит к двери, Клаус, предварительно разогрев кусочек жёлтого воска в руке, делает быстро слепок, а после сам спешит отдать ключ Гриму, мол, какой он хороший товарищ. Вальтер, впрочем, принимает ключ с благодарной ухмылкой старого лиса, а после спешит удалиться. Оставалось надеяться, что на ключе не осталось следов воска и что Степан сможет сделать копию в своём домике, где держал всё нужное для ухода за садом — грабли, вёдра, удобрения, секатор.       Садовник лишних вопросов не задаёт, да и что он может спросить, если Клаус так уверенно втирает, что это ключ от его комнаты, а оригинал он случайно сломал. Правда, сказать что для Степана всё было на сто процентов достоверно тоже нельзя, ведь взгляд, которым усатый одарил Клауса был весьма оценивающий и не слишком убеждённый. Тем не менее, белорус берётся за работу, предупредив, что перед тем как что-то делать воск придётся заморозить и для всех процедур может понадобиться пару дней.       — Отлично, мне подходит, — кивает он мужчине, а после добавляет, — Придётся перестать хранить в комнате ценности, — шутка явно выходит неудачной, ведь в глазах усатого возникает лишь больше вопросов.       — У вас точно всё в порядке? — Степан смотрит внимательно.       — Да… — слабый кивок, а после он достаёт из внутреннего кармана пиджака конверт с письмом, адресованному его другу, — Степан, я хотел бы попросить Вас доставить письмо по определённому адресу. Дело личное, но я Вам хорошо заплачу.       — Что вы, Ягер, я не возьму с Вас денег за такое мелкое дело, — тушуется белорус, принимая конверт из рук учителя, — Вы лучше копию своего рассказа мне подарите, я слышал, Вы пишете, — кажется, садовник был даже немного смущён своим желанием.       — Да хоть две копии и обе подпишу, — легко выдохнув и широко улыбнувшись, он жмёт руку мужчине, а после уже по пути в интернат на лице вновь появляется привычная уставшая и серьёзная мина.       Со дня, когда Демьян хотел с собой покончить прошло двое суток, и за это время мало что поменялось. В учительской он вынужденно вёл светские беседы, после давал уроки и после них же спешил то в архив, то в библиотеку, где-то между успевали поместиться приёмы пищи и разговоры с учениками.       Волчок был конечно не столь весел, как получив шоколад, но тем не менее, выглядел лучше, да и говорил так, что можно было поверить, что у него всё налаживается. В последние два дня они с Колей вновь стали неразлучны на уроках, но едва те кончались — разбегались по своим комнатам — Демьян в общую, а Николай к Ягеру.

· · • • • ✤ • • • · ·

      Утро выходного дня началось как и любой обычный день в интернате: ранним утром должен был прийти комендант, но Клаус, по новообретённой привычке проснулся на целый час раньше. Организм был уже порядком измотан от недостатка сна, ведь ложился он за полночь, а просыпался уже через четыре с половиной часа — крайне редко выдавалось поспать больше этого времени.       Впрочем, едва он разлепляет глаза и оглядывает спокойное выражение лица Николеньки, то спешит встать и сходить в душ — утренние проблемы никуда не уходили, такое ощущение, что они наоборот становились сильнее и продолжительнее. Это пугало, но поделать с этим он ничего не мог, лишь держать всё в тайне и не пугать этим мальчишку. Пока что вроде получалось более менее сносно. Коля не задавал вопросов и никак не показывал то, что знает о проблеме мужчины.       Парень забавно фырчит, когда Клаус выпутывается из кокона одеяла, в которое они успешно сумели завернуться во сне, спутавшись не только с перьевым теплом, но и переплетя конечности. Красный след на щеке мальчика побледнел, а корочка, схожая с чешуей, обрела ещё более сухой коричневатый вид, лишь в нескольких местах виднелись более яркие красноватые пятнышки — заживая, след чесался и юноша постоянно норовил расковырять корочку.       С остальными следами побоев пока что тоже всё двигалось в лучшую сторону, свежих синячков прибавлялось разве что от неуклюжести самого Николая, нежели от нежелательного внимания учителей. Ужасающие своей глубокой синевой гематомы, что слились в одну сплошную и огромную, начинали светлеть и желтеть, а от красных следов удушения на шее парня не осталось почти и следа. Самые явные повреждения сохранились в основном на бёдрах, там, где Грим сжимал его сильнее всего, впиваясь в кожу ногтями.       Выползая из одеяла, он случайно задевает утреннее возбуждение спящего мальчишки, и кажется в этот момент весь мир готов в очередной раз разрушиться, треснуть и надломиться в его глазах. Коля мычит, приоткрывает рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и этот тихий полустон, перемешанный с мычанием, уверенно бьёт Ягеру в пах.       Чёрт. Это так неправильно.       Стыд приливает к лицу, а уши точно горят огнём от смущения и отвращения к самому себе. Торопливо накинув себе полотенце на плечо и не обуваясь, он выскальзывает в коридор, тихонько прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить мирный сладкий сон ученика.       Прохлада коридора хоть немного отрезвляет его, остужает пыл и частично стирает яркий румянец с лица. Было по-прежнему страшно неловко, помимо тягучей тяжести в паху, в желудке тянет, а лёгкое чувство тошноты подступает к горлу. Он пытается убедить себя, что это вторичная реакция его тела на ученика, вернее на свои неправильные и гадкие чувства к нему, а никак не причина волнения, что о его грехе узнают, и ни в коем случае не от голода.       Уже стоя под струями прохладной воды, кожа покрывается мурашками, но это никак не сбивает огня ниже пояса, скорее наоборот, добавляет контрастности ощущений, взвинчивая желание до предела. В ушах по-прежнему звучало тихое мычание мальчишки, от которого дрожь шла вниз по хребту, а пик наступает всего через пару коротких движений рукой у основания вздыбленной плоти.       Смыв с ладони белесые капли, он уверен, что проклят, ведь это позорно — так сильно желать столь юного парня, да и к тому же, столь травмированного. Единственное оправдание себе, которое он мог найти, это то, что он кажется влюблён в Николая, в его мягкие, торчащие во все стороны волосы цвета спелой ржи, в его синие-синие глаза, аккуратный носик и шрамик-вилку на щеке.       Он не мог сдержать трепетной улыбки, вспоминая то, как мальчишка обнимал его или как доверчиво прижимался во сне, как тихо рассказывал о мифах и как мало-помалу выкарабкивался из затянувшей его льдистой тьмы. Он был искренне влюблён в мальчишку, и его тело на пару с подсознанием желало очаровательного светлого юношу себе — ближе, ярче, честнее.       Похоже, он совсем пропал в милом Николеньке, утонул в его синих омутах, запутался в россыпи родинок на его коже, и как с этим быть, в очередной раз, он не знал.       Приходится встряхнуть головой, чтобы хоть немного отогнать бредовые мысли и загнать поглубже совершенно неправильные чувства к ученику. Да, Коля милый и совсем порой наивный ребенок — Клаус в его возрасте уже давно по девчонкам и мальчишкам бегал, курил и даже пару раз выпивал на квартире у друга. А тут подростки совсем другие. Чище словно. Не сказать наверняка, но простых жизненных вещей, что в их возрасте пробовали большинство городских подростков, точно обошли воспитанников интерната стороной. Поначалу ему казалось, что это и неплохо, ведь они такое чистые и столь ярко воспринимают мир, а теперь это всё больше начинало его беспокоить.       Вытеревшись и одевшись обратно в пижамные штаны и футболку, он ещё с минуту собирается с мыслями, перед тем как вернуться в комнату, где Николенька уже наверняка проснулся и ждёт его возвращения. До прихода коменданта ещё осталось порядка получаса, а это значит, что они смогут просто немного побеседовать с учеником.       Коля стал более открытым за эти два дня, говорил больше, касался чаще, смущался, стоило Клаусу, позабыв об ученике, начать переодеваться в пижамное прямо в комнате. Это только подливало масло в огонь мучений Ягера. Порой, взгляды мальчика казались слишком изучающе откровенными, честными, слишком недвусмысленными, словно он ждал от мужчины чего-то, но Клаус усердно убеждал себя в том, что это его воспалённое недосыпом и несчастиями интерната сознание подкидывало такие бредовые мысли.       Вернувшись в комнату, он окунается в привычный дурман свечного воска и сладковатого хлопкового аромата, которым пахли свежестиранные простыни и пижама Николая — такая же серая и скромная, как и у остальных воспитанников. Утренний полумрак мягко окутывал плечи, лишь полоска тускло-синего света освещала тонкий вязаный коврик макраме на полу, что по-прежнему постоянно сборился с угла и легко скользил по полу. Вот только во всей этой утренней доподъёмной идиллии было нечто гнетущее, и явно не из-за грехопадения Ягера в душевой комнате.       Коля сидит на краю кровати, упирает ладони в свои худые ляжки и с очень сосредоточенным лицом раскачивается самую малость вперёд-назад. Его губы крепко поджаты, брови сведены к переносице, а плечи так сильно напряжены, что Клаус может видеть направление его мышц, что чуть натягивались под кожей, виднеющейся из-под ворота пижамной кофты. Лишь приглядевшись, Ягер замечает, что Коля не столько сосредоточен, сколько растерян и даже немного напуган.       — Всё в порядке? — повесив влажное полотенце на спинку стула, он краем глаза поглядывает на Колю, что на его слова мелко вздрагивает, словно до этого момента даже не заметил, что мужчина вернулся и прошествовал к рабочему столу прямо перед его носом, — Коля, ты хорошо себя чувствуешь?       Обеспокоенный вопрос старшего действует на Колю в некоторой степени отрезвляюще и он выныривает обратно из пучин своих беспокойных мыслей, но позы не меняет, продолжает всё так же упираться руками в ляжки. Взгляд, которой юноша переводит на него, пускает по телу Клауса неприятную дрожь, что скручивается в затылке пульсирующим чувством нарастающего беспокойства.       Такое поведение Коли было как минимум странным, ведь обычно мальчишка был мил и приветлив с ним, а по утрам и вовсе его могло тянуть на ласки — лез обниматься и долго дышал Ягеру в шею. В некоторой степени это даже стало их общим странным ритуалом, который каждый раз будил в Клаусе желание прижать мальчишку ближе дозволенного к себе, а юноше, что позитивно, помогало успокоиться и подготовиться морально к потенциально опасным урокам.       Теперь же парень выглядел так, словно присутствие Ягера в комнате было лишним или попросту не столь приятным, как обычно. Когда Коля убирает руки с колен, обнимает себя за плечи и наклоняется вперёд, при этом сводя колени так сильно вместе, насколько это было возможно, Клаус понимает, что произошло нечто, о чём он возможно и не хотел бы знать, но тем не менее, спрашивает, глядя на отвернувшего от него взгляд юношу.       — Что случилось? — он немного осторожничает и потому не подходит к ученику, стоит у стола и разглядывает то, как парнишка жмётся и как от напряжения начинают дрожать его ноги. Складка залегла у Ягера между бровей от непонимания. Что, чёрт возьми, было не так?       Коля стыдливо продолжает отводить глаза, левой рукой тормошит волосы на затылке и прерывисто вдыхает, собираясь с силами, чтобы признаться в своей проблеме. А может недомогании?       — Я… Мне… — парнишка явно не знает, как подобрать правильные слова и поэтому, будучи явно стеснённым и раздражённым своим положением, просто тяжёло выдохнув и, залившись ярко красным румянцем аж до кончиков ушей, раздвигает немного ноги, после чего так же быстро скрывает промежность ладонями и вновь сводит колени.       Господи, ему было стыдно за своё возбуждение, совершенно нормальное и даже наоборот, приветствующееся в его возрасте. Обычно Клаусу казалось, что юноша успевал справиться со стояком ещё до его прихода из душа, но видимо, сегодня что-то пошло не так и мальчишка просто не успел и потому его реакция была столь необычной.       — Я выйду, — он коротко улыбается Коле, намекая, что нет ничего зазорного в его положении, и направляется к двери, — Позовёшь, когда закончишь, — но вместо благодарности или хотя бы короткого кивка на его слова, юноша дёргано качает головой, скалится, словно ему было нестерпимо больно или обидно.       — Н-не уходите… — немного неуверенно выдавливает из себя парень, крепко хватается за запястье мимо проходящего Ягера и сжимает его подрагивающими пальцами.       Это так странно, что не поддаётся никаким объяснениям в голове. Хотя, возможно мальчишка просто не чувствовал себя в безопасности в одиночку… Да нет же, абсурд какой-то. Кто захочет, чтобы кто-то был с ними в комнате во время снятия порядком давящего наваждения? Но Коля смотрит так, словно уйди Клаус и в нём снова что-то сломается, и это что-то Ягер никак не сможет починить.       — Тогда я отвернусь, — предлагает он компромисс, но мальчишка вновь мотает головой и сдавленно скулит, немного нервно, но по-прежнему испуганно.       — Я не буду, я не могу… — чуть гнусавый шёпот режет Клаусу слух, но содержание сказанного практически не удивляет — у мальчика было нездоровое восприятие собственного тела — он несколько дней не мог нормально справить нужду от отвращения к себе и нежелания самого себя касаться, но следующие слова ученика поражают его, — Это н-неправильно, н-нам нельзя… Это плохо, очень-очень плохо… — тараторит мальчишка, а стоит мужчине присесть перед ним на колени, то и вовсе сжимается весь, точно раствориться в воздухе хочет.       Взяв мальчишку за руку, он мягко оглаживает пальцами тыльную сторону его ладони, сводит брови к переносице, пытаясь понять сказанное, сложить пазл воедино, да хоть что-нибудь сказать тяжело дышащему юноше. Наверное, возбуждение постепенно становилось болезненным.       — Коля, кто тебе сказал, что это плохо? — казалось бы, в подростковом возрасте все юноши и девушки потихоньку, а порой и быстрее нужного, изучают своё тело и мастурбация более чем нормальное действие практически в любом возрасте. Вот только почему Коля ведёт себя так, будто в жизни ни разу не касался себя? Будто это нечто страшное и недостойное.       — Директор Грим, — Коля буквально выплёвывает имя своего насильника, а после поднимает на Ягера свои синие омуты, — Он сказал, что это грех, что нам нельзя себя трогать, а твёрдой может быть плоть только для дела, в остальное время это от злых сил. Он сказал, что в интернате всегда были такие правила, — возможно и так, но здесь давно не чтились другие изжившие себя правила католицизма.       Это злит, ведь на деле этот глупейший запрет был сказан Гримом только для того, чтобы помучить учеников, которые попросту побоятся наказания и будут во вред себе терпеть. В голове ясно всплывают слова Вальтера, когда он насиловал Николеньку — «это должно быть твёрдым, когда ты со мной». Вот что для него значило «дело» и от этого становится так гадко на душе.       — Я не хочу, чтобы меня наказывали, — шипит Коля, сжимает руки в кулаки. Сейчас он кажется таким задетым и маленьким, — Я не хочу ещё раз… — сердце больно сжимается в груди, а в горле точно плотный ком застрял, — Коля боялся повторения случившегося в кабинете и потому терпел, шёл наперекор своему молодому организму.       — Коля, ты же понимаешь, что это нормально? — начинает осторожно и, не заметив в глазах юноши реакции продолжает, — У тебя ведь наверняка и раньше случалось подобное и в этом нет ничего плохого или противоестественного, — Коля слабо кивает на его слова, кусает губы, стараясь не опускать взгляда на губы мужчины. Клаус заметил, — У тебя здоровый молодой организм и такая реакция с утра или в любое другое время суток совершенно нормальна. Слова директора были произнесены, чтобы напугать вас, в них нет правды, — опять кивок и судорожный вдох с плохо сдерживаемым скулежом. Коля чуть ёрзает на месте, пытаясь уйти от болезненных ощущений внизу живота и паху, — Но порой возбуждение… — он не стал называть стояк проблемой, —…не спадает само и тебе нужно себе помочь.       Казалось бы, он проводил эту поучительную лекцию почти совершеннолетнему парню, который из книг и интернета мог узнать куда больше, чем Клаус когда-либо пробовал, вот только в интернате не было связи, а дети страшно боялись ослушаться правил. Лишённые нормального становления взрослыми.       Коля вновь кивает, а после, точно заведённый, качает головой.       — Мне стыдно, — он признаётся, отводя глаза в сторону, сжимает ткань штанов в районе коленей, чуть оттягивая, а после шипя от того как, пускай и мягкая ткань пижамных штанов центральным швом проезжает и совсем немного надавливает на стоящую плоть, — Мне нельзя этого делать, меня накажут… — вновь повторяет ученик, вот только рядом со страхом селится и злость с разочарованием.       — Коля, ты делаешь себе хуже не… — но его перебивает неожиданное признание мальчишки, что хоть и неуверенно смотрит ему в глаза, тем не менее, цепляет взгляд мелькнувшей в глазах наглостью, той самой, что понравилась Клаусу в самом начале их общения. Мальчишка, полный контрастов.       — Это… Это ведь всё из-за вас… — сказать, что Клаус опешил это ничего не сказать.       Рука, которой он держал правую ладонь парня, непроизвольно сжимается, крепче держа зажатым тонкие пальцы юноши. Сердце начинает заходиться в бешеном ритме пока Коля продолжает своё неожиданное признание, от которого внутри всё взрывается миллиардами ярких звёзд, и так же обрывается, подобно тонким нитям, что сдерживали его моральные нормы и спокойствие.       — Вы мне снитесь и… И я не знаю точно, чего хочу, — Коля поджимает губы, всхлипывает без слёз, даже не от чувств и признаний, сколько от физического ощущения, что становилось только хуже. Неужто боялся, что Клауса могут разгневать его тихие слова? — Я просто не могу себя касаться, мне стыдно, противно, это ведь неправильно и нам нельзя, — белки его глаз покраснели, от чего синий цвет радужки казался ещё глубже и ярче, — П-помогите мне п-пожалуйста, — голос мальчика столь осторожен и тих, но при этом звучит он отчаянно, моляще.       Было предельно ясно, что юноша не станет сам к себе прикасаться, как бы не убеждал его Клаус. Он скорее будет выть и страдать, пока болезненно крепкое возбуждение спадёт, чем опустит руку в штаны и прикоснётся к себе. А Ягер внутренне сходит с ума, кричит себе не делать ничего, не касаться ученика, и как можно скорее убраться из комнаты в надежде, что Коля справится сам. Вот только он лишь нежнее гладит большим пальцем тыльную сторону Колиной ладони и, чуть надломив изгиб бровей, смотрит ученику в глаза.       «Гадкий, отвратительный грешник» — ревёт здравый смысл. Он не должен касаться ученика, только не так откровенно, но желание помочь пересиливает, а бурлящая кровь точно выключает связь тела со здравым смыслом.       — Ты уверен? — вопрос хоть и был адресован ученику, но в тоже время предназначался и ему самому. Это его последний шанс прекратить это.       Был ли он уверен в том, что собирался сделать? Понимал ли о возможных последствиях? Коля уверенно кивает, шмыгает носом и прикусывает губу — совсем ведь невинный ещё, даже не знает толком, чего ожидать. Клаус, впрочем, не собирался долго мучить юношу, дыхание которого до того сбилось, что казалось, что тот пробежал стометровку быстрее всех. Самое ужасное, что Ягеру хотелось коснуться парня, хотелось, чтобы тому было хорошо и всё плохое стёрлось из памяти.       Он смотрит в лицо парню, когда рука накрывает его плоть через ткань штанов и осторожно поглаживает его. Сейчас Коля казался достаточно взрослым, несмотря на свою неопытность и всего семнадцать лет. Возможно дело было в том, как исказились его черты от того, как он прикусывал нижнюю губу и морщил лоб, а возможно, смотря на тихо стонущего от самой простой ласки юношу, Клаус видел в нём человека, в которого был влюблён, а всё остальное шло на задний план.       Слыша как скулит юноша и как сильно начинают трястись его колени, то ли от предвкушения, то ли от лёгкого страха и остроты ощущений к его слишком горячему естеству, он едва ли замечает проскользнувшую мысль на задворках сознания — «ты такой же, как эти твари — педофил». И плевать, что по законодательству Коля давно достиг возраста согласия и сам попросил о помощи.       — Дыши ровнее, всё хорошо, — чуть приспустив штаны юноши, он выпрямляется так, чтобы Коля смог положить голову ему на плечо, а он сам мог шептать что-то успокаивающее парню на ухо.       Он не смотрит на то, что творит его рука на члене мальчишки, не смотрит туда, куда не должен был. Он всего лишь поможет и всё, ничего большего. Хотя слова парнишки о том, что это из-за него и что он по ночам приходит к Коленьке во сне несомненно будоражит что-то в нём, вселяет надежду на нечто большее.       Небольшой аккуратный член парня удобно ложится в ладонь, он проводит по нему вверх-вниз, а после собрав с головки выступившую смазку, повторяет это движение ещё раз, чувствует, как плоть юноши чуть дёргается в его бережной хватке, а сам Николай не сдерживаясь издаёт просящий о большем стон. Лишь бы их не услышали лишние уши. Лишь бы он сам не сошёл с ума от такого.       Коля обнимает его за плечи, сбивчиво дышит и принимает все движения рук мужчины на своей плоти, доверчиво толкается навстречу.       Будь они любовниками, Клаус позволил бы себе большее, позволил бы себе целовать податливые губы, вдыхать аромат его тела и выцеловывал бы новые, полные любви, следы на молодом теле, чтобы перекрыть те страшные, оставленные ненавистными руками.       Будь они с Колей любовниками, он бы смог позволить себе попробовать мальчика на вкус, сделать ему приятное больше чем рукой, но пока он старательно, но со всей своей накопленной нежностью и трепетом по отношению к юноше водит рукой по его члену, даже не смея взглянуть на него более открыто.       Сейчас хотелось рассыпаться в ласковых признаниях, но вместо этого он лишь ведёт носом по шее мальчика и гасит его подрагивания своим телом, даже старая кровать не скрипит от его предоргазменных ерзаний, хотя обычно скрипела чуть ли не от любого прикосновения.       Коле хватает всего ничего, чтобы вздрогнуть, а после изогнувшись в руках мужчины, кончить тому в кулак со сдавленным стоном на губах, приглушенным тем, что мальчик уткнулся губами Ягеру в плечо. Он крупно вздрагивает ещё пару раз прежде, чем полностью обмякнуть в крепкой хватке и блаженно прикрыть глаза, хотя бы на короткое время расслабившись и почувствовав себя в безопасности.       Сердце ухает внутри, в висках пульсирует кровь. Что, чёрт возьми, делать дальше он совершенно не представлял. Какие у них будут отношения? Возможно, он себя накручивал, возможно придавал некоторым вещам слишком большое значение и должен относиться ко всему проще. Вот только чувство, что он проклят, не покидало его. Как иначе жизнь подсовывает ему такие ситуации? Или так действует на него это место?       Как он дальше будет спать в одной постели с мальчиком — он не знал, так же как и не мог ума приложить относительно того, как будет тому в глаза смотреть. Казалось бы, он испытал своего рода удовольствие от того, как доверчиво льнул к нему юноша, а с другой стороны, чувствовал себя грязным ублюдком, воспользовавшимся слабостью мальца.       Коля расслабленно дышит, уперев лоб ему в плечо, улыбается даже немного, Клаус видит это и не может сдержать улыбки, кривой, но с долей своего извратного спокойствия. Будь что будет, случившегося уже не изменить.       Вытерев руку о висящее на стуле полотенце, Клаус одевает Коле обратно штаны и укладывает того поудобнее в кровать, накрывает одеялом. У них было ещё около десяти минут до прихода коменданта и общего подъёма.       «Тебе лечиться надо, Ягер» — подсказывает сознание, когда он устраивается рядом с мальчишкой на кровати и, обняв его, прижимает к себе, гладит по волосам успокаивая.       — В-вы такой хороший, а я вот так вот… — Коля выдыхает разочарованно в себе, наверное чувствует, что воспользовался мужчиной, — В-вы… вы мне очень нравитесь, очень-очень! — признаётся, но глаза на Клауса не поднимает, боялся увидеть в них холодность, которой там по отношению к Николеньке с роду не было.       Казалось бы, юноша признался ему в симпатии, в том, о чём он даже мечтать не смел, а внутри от чего-то пусто и неприятно тянет эта самая пустота. Что же ты наделал Ягер? Он мог признаться юноше в ответ, да только язык точно узлом во рту завязался и поэтому он просто целомудренно целует Колю в лоб и, откинувшись на подушках, мысленно продолжает корить себя за содеянное, самую малость сглаживая самобичевание мыслью, что Коле было хорошо и он хотел этого.       Шарканье ботиночек за дверью неприятным осознанием прокрадывается через слух в сознание, заставляет напрячь челюсть и скулы. Он тянет Колю почти полностью на себя, удивляя этим действием даже парня, что, сначала широко распахнув глаза, смотрит на него, а после поджав губы, кладёт голову ему на плечо. Неглупый, видит и знает больше, чем говорит.