Там, где нас нет

      Кабинет Грима он покидает в лёгкой спешке: быстро запихивает вещи обратно в тайник, чтобы Грим не смог заподозрить неладное, вешает картину на место и кладёт ключик туда, откуда он его изначально взял. Сердце колотится как умалишённое, всё быстрее и быстрее гоняя кровь по венам. Своё собственное бледное лицо в отражении огромного зеркала злит. Стоя за столом Грима, он неосознанно примеряет на себя треклятый образ директора, представляя, как сам бы сидел за его рабочим местом и раздавал бы приказы и указания. Мерзость, не иначе.       Ноутбук быстро оказывается в портфеле, туда же он кидает и мобильный телефон, что звякает и совершенно точно царапается о связку ключей от его квартиры в черте Мюнхена. Перед приездом Тилике он хотел успеть поговорить с мальчишками и дать хотя бы Коле с Демьяном указания как действовать, если в здании станет неспокойно.       Надеяться, что мальчики действительно будут сидеть тихонечко по комнатам было практически невозможно. Возможно, так будут вести себя остальные ученики, но только не Коля с Демьяном. Николай явно забеспокоится, если мужчина долго будет отсутствовать и тогда вновь ослушается его просьбы, практически приказа оставаться в их комнате, и, подговорив лучшего друга, ринется спасать Ягера.       Уже собираясь к двери, он роняет сделанный Степаном ключ на пол у ножки стола. Металлический предмет падает с тихим приглушённым стуком, звон его падения скрадывает плотный ворс ковра. Присев на корточки, Клаус тянет к ключу руку, но замирает на долю секунды прежде, чем поднять столь нужный предмет. Замок.       В глаза бросается замочная скважина одного из нижних выдвижных ящиков в столе по правую сторону от Ягера. Странно, ведь на остальных такого не было, везде стояли обычные, с годами потёртые золотистые ручки-пуговки с выдавленным рисунком розы на них, а этот замок сильно выделялся и явно был установлен позже. К тому же, серебряный цвет в точь-точь такой же, как и на дверце тайника за картиной, намекал на то, что это не оригинальная деталь старинной мебели. Был ли там другой тайник? И что в таком случае Вальтер мог там хранить?       Нахмурив брови, он поджимает губы и бросает короткий взгляд на картину, что скрывала тайник, а после, держась левой рукой за деревянную столешницу, приподнимается и хватает со стола маленький ключик. Была надежда на то, что Грим установил не только визуально одинаковые замки на тайники, но и что крохотный ключик отворит и эту тайну. От тактильного ощущения предмета по пальцам ползёт брезгливая дрожь. Вероятно, дело было в том, какие гадкие и страшные секреты открыла ему эта вещица.       Тихий щелчок в замке металлическим лязганьем прерывает напряжённую тишину, звуча в ушах мужчины в такт с сильным ударом сердца, которое кажется обросло шрамами и с таким уровнем стресса стало работать на износ. В груди расползается обжигающая боль, сковывая не только серую мышцу под рёбрами, но и грудные мышцы, стягивая их к болящему сердцу, скручивая сильнейшими путами и сковывая в тиски. Дыхание немного сбивается, а глаза чуть-ли из орбит не лезут от острых ощущений, что точно ножом по живому режут. В голове стоит звон и он с корточек тяжело падает коленями на пол, начиная быстро моргать.       Приступ боли происходит так неожиданно и полностью захватывает его разум, выбивая все иные мысли, заполняя собой каждый уголок, каждую клеточку. Проклятье. Сбежал от проблем называется.       Отпускать начинает после десятка судорожных вдохов-выдохов, и это ужасное чувство покидает тело так же быстро, как и появилось, оставляя после себя лишь напоминание в виде капель холодного пота на висках и загривке, мелкой дрожи в пальцах и в скрипучих вдохах. Казалось бы, он ещё достаточно молод, чтобы иметь подобные проблемы, но тело откровенно сдавало от недостатка здорового сна и покоя.       Сознание подбрасывает далеко не радужные картинки, ведь он поломался всего за полтора-два месяца, а мальчишки живут так по несколько лет, да ещё и окружённые непрерывными нападками и насилием в их сторону. Так что, уж кому-кому, а не ему себя жалеть.       Дыхание восстанавливается без особого труда, и едва он может снова нормально ощущать пальцы на руках, а плечи расслабляются, то тянется открывать выдвижной ящик стола. Тянет его за ключик на себя, поддаётся хранилище легко, выдвигаясь с тихим скрежетом тонкой деревянной дощечки по таким же деревянным направляющим.       Внутри ящик оказывается в половину меньше, чем казался на первый взгляд, там лежало всего несколько полу-заполненных листков бумаги с совершенно не относящимися к интернату записями, вроде списка покупок или заметки отнести пиджаки в прачечную. Отодвинув бумаги в сторону, он замечает, что дно из изумрудного сукна двигается под несильным касанием, намекая на второе дно в ящике. Верхнее дно оказывается листом фанеры, обтянутым сукном.       Отодвигая тонкую крышку в сторону, он чувствует, как дыхание вновь замирает в непонятном волнении и предвкушении. Блестящая поверхность начищенного пистолета бликами танцует у него в глазах. Злобный рык вырывается наружу, заполняя кабинет Грима, будь он псом, то точно бы клацнул зубами и взвыл. Вместо этого он тянет руку к пистолету, вероятно тому самому, из которого Вальтер убил своего до боли похожего на Коленьку любимчика. Но не успевает он коснуться металлической поверхности, как одёргивает руку и решает не оставлять на оружии отпечатков пальцев, и плевать, что уже успел наследить в кабинете дай Боже.       Вынув из нагрудного кармана пиджака шёлковый платок, он накрывает им рукоять пистолета и только тогда поднимает его. Работать с огнестрельным оружием, изучая его и проверяя заряженность крайне неудобно, ведь шёлк сильно скользит по металлу и пистолет несколько раз норовит выпасть из рук.       С горем пополам, Клаус всё-таки умудряется вытащить из пистолета пули и убирает их себе в карман. Не хватало ещё, чтобы Грим, когда его припрут к стенке, начал размахивать оружием, угрожая навредить не только Ягеру и сотрудникам полиции, но и воспитанникам. С такими чертями как Грим, никогда не знаешь, чего ожидать, уж лучше перестраховаться.       То, что Ягер в принципе заметил такую маленькую и незаметную на первый взгляд деталь, как замочная скважина, было удивительно. Ему невероятно повезло и от этого как-то неспокойно, ведь везение могло прекратиться в любой момент.       Уже задвигая ящик обратно и запирая тот на ключ, он слышит нечеловеческий визг кого-то из учеников и, судя по низким хрипящим ноткам на окончании крика, это был кто-то из средней или старшей группы. Надрывный истошный звук кажется совершенно неправильным, от него холодный пот выступает на коже.       На секунду кажется, что это его воспалённое сознание подкидывает такие галлюцинации, ведь в кабинете Грима была лучшая из знакомых Ягеру звукоизоляций. Но взгляд падает на приоткрытую форточку и всё встаёт на свои места — крик был с улицы. Неужели кто-то из учителей решил поймать мальчишку, пока тот будет прогуливаться по парку? Или может это была назначенная встреча, сменившаяся насилием? А может и вовсе дело обстояло без учителей и юношу напугало нечто совсем иное?       Торопливо кинув ключик от тайника на стол, он хватает в правую руку портфель и спешит вон из кабинета, буквально вываливаясь из него в коридор. Два щелчка ключом в дверном замке и он широкими шагами пересекает длинный коридор мимо готических окон в сторону лестницы. Сердце вновь начинает набирать сбивчивый быстрый темп.       Похоже, навестить Колю получится не так скоро, как он планировал — сначала надо проверить, кто кричал под окнами кабинета Грима. Как же жаль, что выглянуть он не мог, иначе рисковал попасться на глаза миньонам директора, а это могло очень сильно навредить его плану.       Улица встречает туманной прохладой поздней осени, совсем скоро с неба пойдёт снег и белым одеялом застелет всю ту утянутую влажным молочным полупрозрачным шифоном землю. Совсем скоро выбегать на улицу лишь в шерстяном пиджаке поверх рубашки станет невыносимо холодно, уже сейчас любой адекватный человек кутался в шарф и куртку, не давая ледяному ветру просочиться под слои одежды.       Гравий шуршит и скрипит под грубой подошвой туфель, неприятно расступаясь под шагами и немного царапая лакированную поверхность ботинок. Клаус выходит на середину переднего двора, встаёт в нескольких шагах от фонтана, но не задерживается там, лишь бросает короткий взгляд на выступающий парапет смотрового балкончика и, передёрнув плечами, двигается налево от себя, торопясь за угол дома, туда, куда выходили окна директорского кабинета и откуда был слышен испуганный рёв ребенка.       Он не успевает сделать и двадцати шагов, как из-за угла выскакивает рыжеволосый парень, что, склонив вниз голову, буквально бегом несётся в сторону парадного входа в здание интерната. Парень не смотрит перед собой и потому с разбега врезается в грудь мужчины, столь опешившего, что не успел отступить.       Вздёрнув нос к пасмурному небу, ученик практически валится назад, на землю, и если бы Клаус не схватил его за ворот форменного пиджака, то мальчишка точно рухнул бы спиной на дорожку устланную гравием. Парень сдавленно хрипит от неожиданности, а может и вовсе от сорванного голоса, и вместо того, чтобы по обычаю местных воспитанников рассыпаться в извинениях, он боязливо оглядывается на угол здания, откуда выпрыгнул.       Дрожащими руками хватается за запястья Ягера, переводит на учителя совершенно дикие глаза и прежде, чем Клаус успевает хоть что-то спросить или хотя бы побеспокоится о красной отметине на щеке ученика и припухлости под глазом, как парень одёргивает его руки от себя, неясным шёпотом просит прощения и, полностью вырвавшись из рук мужчины, бежит прочь.       Имя ученика так и застывает на губах, пока он заторможено осмысливает столь короткий эпизод и оглядывается на парадную лестницу интерната, по которой Йозеф шустро взбегал вверх. Сомнений, что ученика так испугала жестокость одного из учителей не было, и уж тем более они развеялись, когда, прождав порядка минуты, он ступает дальше и, повернув за угол здания, натыкается на курящего учителя музыки. Тот стоит облокотившись спиной на стену и задумчиво всматривается в высокие дубы, протягивающиеся вдоль высокой каменной изгороди.       Первые несколько шагов музыкант не замечает его или, по крайней мере, не придаёт его приближению значения, лишь спокойно пускает кольца дыма, раззадоривая терпким запахом соскучившийся по никотину организм Ягера. Сигарет он, правда, не курил всего несколько дней — Коле не нравилось, когда мужчина возвращался с улицы и пах тем треклятым мокрым туманом, плесенью и горьким табаком.       Одним утром ученик даже сказал, что когда Клаус приехал в универ, запах его сигарет был иным, более густым, с нотками жжёного сахара и древесной смолы. Поначалу Ягер не сразу понимает, к чему парень это сказал, а после вспоминает, что тогда он чаще курил самокрутки, что закончились довольно быстро, вернее закончился табак для них, а запас он так и не пополнил. Простые крепкие сигареты с яркой красной полосой на упаковке отлично успокаивали расшатавшиеся нервы и обогащали тело губительным никотином.       К сожалению сейчас, смотря на курящего коллегу, даже такие, своего рода милые воспоминания не вызывают даже кривой усмешки, от них только дерёт под сердцем сильнее, а сама серая мышца сокращается больнее, напоминая о приступе в кабинете Грима.       — Вышли погулять, Ягер? — охрипший от никотина голос мужчины разрезает ветреную тишину.       Сильные порывы воздуха колышут самую малость отросшие волосы, развевают полы застёгнутого на одну пуговицу пиджака, заставляют глаза щипать и слезиться. Приходится сморгнуть влагу и стереть её большим пальцем. Он и нескольких минут не простоял на улице, а руки уже невыносимо холодные.       — Вышел подышать перед вечерним раутом с домашними работами мальчишек, — он старается улыбнуться как можно натуральнее, но музыкант сверяет его придирчиво оценивающим взглядом, а после вновь смотрит перед собой, затягиваясь в последний раз перед тем, как затушить сигарету о цоколь здания.       — Литературным языком говорите, — хмыкает мужчина и, кинув окурок на землю, на каблуках поворачивает лицом к Клаусу.       — Стараюсь, — Ягер щурит глаза, имитируя доброжелательность в некоторой шутке, растягивает губы шире в улыбке, что чуть-ли не сочилась ядом.       — Большие планы на вечер? — учитель встаёт к нему ближе, выдыхает горький поток углекислого газа и склоняет голову на бок. Явно изучает Клауса, а вопрос скорее намекал на продолжение поисков, по их мнению безуспешных.       — Не то чтобы большие, но проветрить голову не помешает. Грамматические ошибки в работах учеников выматывают, — заметив, как музыкант косит взгляд на его портфель, спешит сочинить оправдание, — Думал ещё после уроков в классе сделать всё, но не успел, — даже шатает немного портфель в руке для большей убедительности.       — Вот оно как, — вновь хмыкает собеседник, — Вы с мальчиками не церемоньтесь, на Вашем уроке они порядком расслабились, вот и делают много ошибок. С такими детьми надо пожёстче, а Вы с ними как с родными, слишком мягкий, — рассуждает и советует музыкант, а после, глянув на наручные часы, произносит, — Мне пора, как говорится, труба зовёт, — коротко кивнув Ягеру, он прогулочным шагом идёт ко входу в здание.       Клаусу только и остаётся, что кивнуть в ответ и, нахмурившись, проводить коллегу взглядом. Лишь когда высокая фигура мужчины скрывается за поворотом, он может спокойно выдохнуть. Осадок от слов учителя оседает горечью на языке, хочется сплюнуть и растоптать это чувство, но во рту слишком сухо, чтобы собрать слюну на плевок.       Что произошло между учителем музыки и рыжеволосым Йозефом так и осталось неясным. Мог ли музыкант в отсутствие Грима почувствовать достаточно власти, чтобы использовать тело ученика до того, как это сделает сам Вальтер? Возможно… Но почему тогда их встреча прошла на улице? И почему прекратилось всё так скоро? Будь план музыканта правдой, то Клаус поймал бы его прямо на горяченьком.       Пожалуй, и ему самому стоит возвращаться в интернат, до приезда Тилике с группой захвата осталось чуть менее двух часов, а ему ещё стоило помимо навещения Николая придумать, как можно провести сотрудников полиции в здание так, чтобы никто ничего не заметил и не заподозрил. Также не стоило забывать о команде, что оцепит здание по периметру, чтобы даже самый проворный не сбежал от когтей правосудия.       Ответ приходит в голову, едва он проскальзывает в пыльно-кислый аромат парадного помещения и устремляется к лестнице наверх. Ответом был Йозеф. Мальчишка уже добывал для учителей информацию о передвижениях Ягера и о его поисках в архиве, так почему же Клаусу не переманить парня на свою сторону и не использовать оружие директора и его приспешников против них самих же? Этот вариант как минимум стоило попробовать воплотить в жизнь.       Напуганное состояние, в котором парнишка врезался в Ягера перед зданием интерната тоже могло сыграть ему на руку. И как бы жестоко это не было, он точно не станет терять такой возможности. Страх сковывает людей, но также даёт место для манипуляции — напуганный подросток ринется туда, где почувствует защиту, манящие чувство безопасности и доверия. И именно на этом он и планировал сыграть. Всего пара мягких слов и Йозеф пойдёт к нему навстречу. В этом Клаус не сомневался.       До их с Колей комнаты он доходит всего за пару минут и едва оказывается внутри, кладёт портфель на стул у двери и попадает в крепко сжатое кольцо рук младшего. Парень обнимает его, трётся носом о ключицу, облегчённо выдыхая, прижимаясь лбом к груди. Они стоят так всего пару мучительно коротких секунд, Коля немного отстраняется, смущённо алея щеками, но смотрит в глаза, не отводя взгляда.       — Я уже успел разволноваться, — признаётся мальчишка, и Клаус не может сдержать тёплой улыбки, ведь беспокоясь о переживаниях юноши, он совершенно не ошибся.       — Как видишь, я цел и невредим, — он касается кончиками пальцев мягких завитков на затылке ученика, чуть приглаживает непослушные пряди ржаных волос. Младший ластится под руку и расплывается в такой уютной улыбке, что хотелось бросить всё на свете и просто любоваться этим прекрасным созданием, — Всё прошло хорошо, — прочистив горло и вернув себе серьёзный вид, он сжимает плечи парня, а после похлопав его по предплечьям, выпутывается из ослабшего кольца рук, да проходит глубже в комнату. К сожалению, сейчас было не время для объятий и ласки.       Подойдя к столу, он опирается на него руками и задумчиво стучит по поверхности пальцами, ещё раз обдумывая план с Йозефом. Что такого ему сказать? Какую версию подсунуть, чтобы мальчишка передал её учителям? Это определённо должно быть нечто, что заставит их всех вместе стянутся в одно место на достаточное количество минут, пока сам он проведёт Тилике с группой.       — Вы искали улики в кабинете директора? — Коля передвигается совсем бесшумно, даже половицы не скрипят под его шагами, оттого его вопрос звучит в разы ближе, чем Клаус мог ожидать.       — Кто-то из мальчишек об этом говорил? — мог ли лазутчик знать и об этом его манёвре?       — Нет, я сам догадался, — младший говорит спокойно, встаёт рядом и гладит напряжённую спину — всего пара коротких, почти невесомых касаний и мышцы, точно заговорённые расслабляются, гудят немного, но уже не стянуты так туго, как казалось раньше. На слова мальчишки он неопределённо хмыкает и тот выдыхает за его спиной, словно немного недовольно, — Значит, Вы действительно ходили туда, — он кривится от воспоминаний, одёргивает руку от мужчины, а затем усаживается на кровать, — Нашли, что искали?       — Даже больше, — распрямив спину, Клаус поворачивается к юноше и, заметив его недовольное и даже измученное лицо, вновь треплет мягкие волосы, — Ещё совсем немного, солнце, — говорит ободряюще, даже улыбку вымучивает и при том такую ласковую, тёплую, такую, какую парень заслуживал, — Я должен поговорить с Йозефом…

· · • • • ✤ • • • · ·

      Разговор с мальчиком-лазутчиком происходит на удивление мирно и без какого-либо сопротивления, которое мог бы потенциально оказать некто под крылом Вальтера Грима. Мальчишка находится в ванной комнате, прижимая лицо с расцветшим под глазом фингалом к холодной плитке стены, по его щекам текли слёзы, он часто всхлипывал, жалея себя и прикрывая рукой рот, чтобы заглушить звуки рыданий.       Мальчишка был явно перепуган резким и опасным поведением учителя музыки, а если верить в то, что работая на Грима, он до этого момента чувствовал себя как у Христа за пазухой, то немудрена была такая сильная и болезненная реакция. Понять, что ты всего лишь игрушка в руках взрослых весьма неприятно, но ещё хуже понимать, что без директора в здании тебе по-прежнему грозит опасность, несмотря на все обещания.       Клаусу было достаточно поманить парня к себе аптечкой и обработать тому темнеющий фингал под глазом, чтобы парень доверился ему, как самому заботливому старшему. Он ревёт немного мужчине в плечо, извиняется за свои проделки и помощь учителям. Просит не бросать его из-за этого, ведь ему просто хотелось спокойно жить, хотелось просыпаться без боли от ушибов и порки, без страха, что его вызовут на личный «разговор». Говорит, что был готов на всё, только бы быть в безопасности.       Слушая его, Ягер впервые не чувствует ничего, ни сострадания, ни злобы, внутри лишь гудящая пустота, истощённый кратер, а в голове только одна мысль о том, что Йозеф полнейший дурак, хоть и жертва, раз поверил таким тварям. Но стоит рыжеволосому поднять на него покрасневшие от слёз глаза и посмотреть из-под изогнутых бровей, как внутри вновь дёргается совесть. Он не мог осуждать подростка за его желание спастись, за неумение сражаться за себя, за слабость. Кто же знает, авось на его месте он и сам повёл бы себя так.       Когда Клаус просит Йозефа о помощи, мальчик не отказывается, даже наоборот, активно кивая головой, соглашается, просит только в конце не бросать. Ягер и не собирается.       Версия для учителей получается весьма простой, но вероятно её должно хватить, чтобы те всем скопом направились в одно место. Рыжему предстояло сказать, что роясь в очередной раз в архиве, Ягер нашёл записи о смертях учеников, и не только тех, что погибли от постигшей интернат болячке, но и об умышленных убийствах. Ученик, вытирая подсыхающие следы слёз, обещает сделать всё в лучшем виде и собрать всех в архиве. Даже спрашивает, есть ли при Клаусе оружие, но получив отрицательный ответ, обещает соврать, если придётся.       Едва Йозеф выскальзывает из душевой комнаты, обещая через час отправится к учителям, как Клаус пишет Тилике сообщение о том, чтобы они поторапливались. Чем больше минут проходило, тем волнительнее становилось. А что если Грим приедет раньше? А что если он пересечётся с полицией на пути в интернат? Что делать, если не получится заманить учителей в архив? А если и получится, то успеет ли Йозеф убежать до того, как они поймут, что их обманули?       Вопросы так и бурлили в его голове, сталкиваясь друг с другом и воюя за первенство. Лишь сообщение от Хайна с коротким «пять минут» отвлекает его от размышлений. За своими мыслями он даже не заметил, как просидел в душевой на лавочке у стены всё это время и как рядом оказался Николай. Тот молча сидел рядом и изучал взглядом руки мужчины, совершенно завороженный вздувшимися венами над пястными косточками.       Красные отметины на костяшках от содранной кожи после удара по дверце стола немного опухли, повреждённое место пульсировало, напоминая, как он сдирал костяшки в кровь, стоя за зеркалом в злосчастном кабинете. Юноша рядом с ним тянет свои тонкие бледные пальцы к его рукам, берёт правую в свою ладонь и очень бережно проводит по ранкам.       Клаус никогда не считал себя особенно смуглым, но его кожа кажется более загорелой и желтой, чем кожа подростка. Коля был светлым, как свежее молоко, а персиковый подтон его кожи казался совершенным, особенно проступая, когда мальчишка смущённо краснел.       Накрыв руку мальчика второй рукой, он чуть сжимает его пальцы и шепчет, что пора встречать гостей. Николенька не сопротивляется, только просит быть осторожнее, а затем отпускает руку Ягера из своей и молчаливо смотрит, как тот достаёт телефон из кармана и удаляется, даже не оглядываясь. Сейчас парень понимал как никогда, что ему не стоит светиться и тем более лезть под руку, уж больно сильно Клаус беспокоился о нём, и посему он не смел разочаровать любимого учителя.       Спускаясь к парадной лестнице, он строчит Тилике, чтобы они припарковали часть машин за пределами интерната так, чтобы подъезжая, Грим не смог их заметить. По его мнению, одной машины на территории хватит, её можно будет спрятать за углом, а остальные въедут на территорию уже при самом захвате. Группу задержания он проведёт через чёрный ход, и нескольких человек, включая Тилике и следователей, пустит в зазеркальную.       В голове план звучал весьма убедительно, и потому, когда микроавтобус полиции паркуется сбоку здания, а из него выпрыгивает Тилике в полном обмундировании и двое малознакомых следователей в защитных жилетах, Ягер не задерживаясь ведёт их через чёрный ход, лишь краем глаза замечая в окнах библиотеки движение — учителя возмущённо махали руками, не застав Клауса в архиве, один даже отвешивает Йозефу пощёчину. Чёрт, он надеялся, что мальчишка сбежит до того, как учителя поймут, что Клауса нет. Этот удар теперь на совести Ягера.       Коллеги со старой работы удивлённо вздыхают, разглядывая с широко распахнутыми глазами тайное помещение за дверью. В глазах Хайна горит поистине дьявольский огонь, когда он, сложив остаток пазла в своей голове, поворачивается к Ягеру и шепчет короткое «я бы убил». Слова жестокие, но все находящиеся в наблюдательной только согласно кивают.       Напряжение подлетает до давящего максимума, когда Тилике вынимает пистолет из кобуры на поясе и протягивает его Ягеру «на всякий случай». В этот момент кажется, что все члены группы захвата пялятся на его руку, ожидая, примет ли он оружие или всё-таки откажется, оставляя себя незащищённым. Клаус утешает себя мыслью, что вынул из пистолета Грима пули, что без этого Грим не сможет ему навредить — в честном бою Клаус легко бы завалил старика. В честном бою…       Коротко махнув рукой он отказывается от предложенного оружия и, сказав быть наготове, выходит в общий коридор. Пора было встречать Вальтера, он мог прибыть с минуты на минуту. Проходя мимо высоких готических окон коридора, он неожиданно для себя чувствует полное опустошение.       В коридоре великолепная тишина, нарушаемая лишь его плавными шагами и глубоким дыханием. Сейчас даже пульсация крови в венах не глушила его, а стук поднявшегося ветра за окном не резал пустоту мыслей, скорее просто самую малость щекотал нервы. Сердце билось медленно, но с такой силой, словно пыталось одним только ударом разогнать кровь или вовсе, толкнувшись в клетку рёбер, прорвать себе путь наружу.       На улице погода серее его внутреннего состояния, ледяной дождь крупными каплями бил по крыше и разбивался на более мелкие капли, соприкасаясь с лестничными плитами, забрызгивая его туфли и штанины. Стоя под небольшим выступом крыши у парадных дверей, он разглядывал темнеющий небосвод — ещё час и день полностью погаснет.       Ветер задувал под одежду, кусал кожу, покрывшуюся цыпками и, проникая через нос морозил лёгкие и горло. На первый взгляд кажется, что ничего не происходило в интернате, что обстановка была спокойной и даже дружественной, но оплакивающий это место дождь и слегка трясущиеся руки Ягера говорили об обратном.       Машина Грима подъезжает к зданию примерно через минут эдак семь ожидания. Личный водитель услужливо открывает для директора дверь, прихватив при этом покупки Вальтера из салона машины и, держа над его головой раскрытый зонт, поднимается вместе с мужчиной вверх по лестнице, останавливаясь лишь перед носом Ягера.       Грим выглядит более чем довольным, лукавая ухмылка растягивает его губы, а в глазах хитрый прищур, с которым он скользит по фигуре Ягера. Впервые у Клауса ощущение, что к нему присматриваются не как к профессионалу или избраннику, а как к потенциальной жертве. Гриму словно хотелось поиздеваться над ним, не факт, что так же как и над детьми интерната, нет, наверняка нет. Вальтер желал бы заставить его кричать от боли и умолять остановиться.       От таких мыслей гадкая дрожь бежит по телу, а горло сдавливает спазмом, едва-ли не вызывая рвотный рефлекс. Он пытается найти успокоение в клетке на костюме директора, но мелкий рисунок раздражает только больше, буквально рябит перед глазами и заставляет голову кружиться.       — Неужто меня ждёте, Ягер? — насмешливый голос Вальтера пощёчиной отрезвляет его и возвращает в холодную мокрую реальность. Взгляд с трудом отлепляется от рисунка на костюме директора, а затем встречается с блеклыми серыми глазёнками самого ненавистного им человека.       — Боялся вас пропустить, — вежливая ухмылка даётся с особым трудом, но он демонстративно широко улыбается, даже глаза чуть прищуривает, имитируя лёгкое веселье, — Хотел с вами поговорить, но вы уехали до того, как я успел к вашему кабинету.       У Грима в глазах сомнение в словах Ягера, он коротко кивает водителю и проходит во внутрь здания, а Клаус спешит за ним, не намереваясь упускать возможность прижать Грима к стенке, разыграв небольшой спектакль. У одного из следователей с собой была камера и он намеревался записать весь их будущий с директором разговор. Вряд ли Ягер хотел бы пересмотреть плёнку после завершения следствия, но иметь такой материал было в любом случае полезно.       — Неужели разговор столь важен, что не подождёт до утра? Время-то нерабочее уже, — говорит Грим, покачивающейся походкой вышагивая в сторону лестницы.       Водитель за их спинами тоже входит во внутрь и медленно топает в одну с ними сторону. Наверное, отнесёт покупки Грима в его комнату. Яркий розовый цвет папиросной бумаги откровенно намекал на недетское содержание упаковки, ведь вряд ли Грим ходил отовариваться в бутике нижнего белья или в элитном магазине свечей и ароматов для дома. Хотя по правде говоря, о последнем Вальтеру стоило подумать, гадкий цитрусовый аромат кабинета пора было сменить.       — Совершенно точно не подождёт, — Клаус качает головой, поднимаясь вместе с директором на второй этаж, при этом не отрывая взгляда от вражеской спины, — Помните, вы говорили о идеях для улучшения интерната? Так вот, именно об этом я и хотел потолковать, — Грим на его слова останавливается и, повернувшись к нему лицом, выжидающе вскидывает кустистую седую бровь.       — Так говорите сразу, чего тянуть? — эти слова директор почти плюёт, даже не отдавая себе отчёта, насколько неуместным в их «вежливом» разговоре был подобный тон.       — Боюсь, разговор может оказаться длинным, да и в коридоре говорить несколько неудобно, — приходится настоять на своём, чтобы добиться от Вальтера согласия, улыбаться так приветливо, как он ни на одном из свиданий не улыбался. Интересно, а насколько такая чрезмерная наигранная простодушность сейчас играла ему на пользу? Ведь наверняка Вальтер, зная, что Клаус копает под него, не верил ни одному его слову и ни одной ухмылке или жесту руки.       — Так и быть, Ягер, пройдёмте ко мне в кабинет, — по-прежнему недовольно чуть ли не фыркает Грим, брезгливо оглядывая учителя перед собой и, махнув рукой, идёт дальше.       У Грима билет в первом ряду на сие представление.

· · • • • ✤ • • • · ·

      Проходя в очередной раз в изумруд кабинета, Ягер искренне надеется, что этот раз окажется последним, и он больше никогда не увидит этих мерзких зелёных шёлковых обоев, это кричащее зеркало в золотой раме и ненавистный выцветший ковёр, и уж тем более никогда не вдохнёт душный и осточертевший цитрусовый запах.       Пока Грим сравнительно бодрым шагом шествует к рабочему столу, Клаус осторожно осматривает кабинет, боясь наткнуться на улики своего явного недавнего пребывания здесь. На первый взгляд, всё более чем привычно, вот только сомневающийся взгляд Вальтера беспокоит, когда тот оглядывает свой рабочий стол, чувствуя, что на нём что-то лежит не так как раньше, но явно не понимая, что именно резало глаз.       Сжав кулаки, он коротко бросает взгляд на зеркало, за которым стояли его бывшие коллеги — было полное ощущение, что они пялятся во все глаза, ожидая, когда начнётся их с Гримом разговор. Изнутри кабинета было поразительно сложно поверить, что за стеной есть наблюдательная комната. Несмотря на то, что он был там и уже не раз, было по-прежнему непонятно, как такое возможно. Абсурд, но такой пугающе реальный.       — Так что вы хотели предложить? — на удивление мирным тоном интересуется Вальтер, усаживаясь в своё рабочее кресло, удивлённо приподнимая брови от того, как непривычно и неправильно скрипела мебель под его весом. Чутка неестественно дёрнув головой, он жестом руки приглашает Клауса сесть напротив.       — Я долго размышлял над вашими словами и разумеется приглядывал за учениками, изучал их поведение… — начиная издалека, он опускается на предложенное ему место и наигранно задумчиво оглядывает деревянные панели на стенах, но прежде, чем он успевает продолжить свою речь, его перебивает Грим, нетерпеливо складывая руки на стол и даже наклоняясь чуть ближе.       — Ближе к сути, Ягер, — просит он, а затем тянется правой рукой к бару-глобусу, достаёт оттуда виски в широкой прямоугольной бутылке с закруглёнными верхними углами. Чуть ниже горлышка расположилась плоская голова оленя с ветвистыми широко тянущимися рогами. Такой виски стоил далеко не маленьких денег, — Будете?       — Нет, предпочитаю вечером не употреблять алкоголь, — мужчина на его слова лишь безразлично пожимает плечами, а после, достав себе бокал, просит продолжать переходя сразу к сути предложений и замечаний, сидеть и размусоливать Гриму не хотелось.       Перед тем, как начать говорить, он устраивается поудобнее и прикидывает примерные слова, с которых стоило бы начать, а вернее продолжить свою речь. Директор в это время терпеливо ждёт, хоть и явно начинает чувствовать растущее вокруг них напряжение, которое током скользило по коже и своим титаническим весом начинало придавливать.       — Ягер, время позднее, а я предпочитаю ложиться вовремя. Сами понимаете, организм не молодой, — поторапливает его Вальтер и даже для какой-то своей игры глядит сначала на настенные часы, а после на свои наручные.       Слова про возраст нарушают то спокойствие, которое Клаус так усердно пытался сохранить, чувство гадости и отвращения сушит рот и вынуждает сделать почти незаметный, но весьма глубокий вдох. Сорваться раньше времени не хотелось, но ядовитые слова мужчины так и пульсируют эхом в темечке. Ага, как серьёзный разговор вести, так Вальтер в старики себя записывает, а значит как над мальчишками издеваться и насиловать их, так сил и возможностей хватало несмотря ни на какую цифру в паспорте.       Пальцы сжимаются на подлокотниках, а в голове вновь просыпается желание набить этому индюку его наглую лживую морду. Да только он улыбается директору, сдерживая тот клокочущий гнев в себе, кивает, соглашаясь не размусоливать, не очень-то и хотелось.       — Первое моё предложение состоит в том, чтобы поменять график пробуждения на более поздний, — Грим откладывает бутылку с янтарной жидкостью в сторону, почти на край стола, а затем поднимает на Клауса тяжёлый взгляд — ему явно пришлось не по вкусу, что какой-то там учитель в его идеях и правилах сомневается.       — Аргументируйте, — требует, и даже сейчас видно, как вздувается вена на его морщинистом лбу и как краснеют от недовольства щёки. А ведь Ягер ещё не перешёл к самому сладкому, лишь невинный спектакль продолжает разыгрывать.       — Просыпаясь так рано, дети весь день ходят сонными мухами и практически не в состоянии воспринимать информацию на уроках. Они постоянно клюют носом, внимание у них рассеянное и каждую секунду они думают о том, как бы приложить голову к какой-либо поверхности, чтобы отдохнуть. Мальчики попросту не высыпаются, а плохие результаты приводят к наказаниям, — Вальтер залпом осушает бокал и откидывается в кресле, смотря на мужчину перед собой с таким отвращением, словно он, Ягер, нищий оборванец, пристающий к его августейшеству.       — Зато это их дисциплинирует, — откровенно фыркает ему в лицо директор, не желая слушать такие пустяковые и бессмысленные предложения, — И это то, ради чего вы меня уговорили на встречу? — он устало трёт глаза, чуть раскачивается в кресле, хмурясь от того, как тот непривычно скрипит под ним, норовя уйти немного в бок.       — Нет, это не всё, — опустив голову, он смотрит на Грима исподлобья, как это часто делал Николенька, ухмыляется, повторяя тем плотоядные усмешки самого директора, — Так же я считаю, что стоит прекратить насилие над учениками, это калечит не только их тела, но и психику, — сейчас он и сам удивлялся, как у него получалось звучать так непринуждённо и самую крохотную часть строго, — Вы ведь понимаете, что за пределами интерната другой, современный мир? Вы калечите детей, совершенно не готовя их к предстоящей жизни!       — Ягер я уже говорил… — раскрасневшись от возмущения начинает Грим, но Ягер перебивает его быстрым жестом руки и, сощурившись, продолжает мысль директора за него.       —…что считаете порку правильной, так как в старину пороли и крестьян и князевских детей, — он делает совершенно не убеждённый этим утверждением вид и даже рукой взмахивает театрально, — Но согласитесь, что время идёт вперёд и нравы должны меняться. К тому же, то была порка, а никак не удушение, обливание воском и изнасилование подопечных.       — Вот видите… — начинает было Грим, но последние слова, пропитанные ядом, с задержкой доходят до него, буквально выбивая почву из-под ног, заставляя открывать и закрывать рот, подобно выкинутой на сушу рыбе, — Погодите, что вы сказали?! — собравшись, рыкает директор, злобно суживая глаза на мужчину перед собой.       — Мне стоит повторить свои слова? — сейчас Клаус полностью ощущал своё превосходство, на короткое время даже гнев утихает в его груди и только издевательская ухмылка кривит губы. Со стороны посмотрел бы кто, назвал бы наглой и опасной тварью, змеёй, издевающейся над добычей.       — Уж извольте! — буквально срывается на крик Вальтер, едва ли разрезая воздух невесть откуда взявшимся фальцетом, — Что вы себе позволяете, обвиняя меня в таком?! Это возмутительно! — его голос падает точно в пропасть, в миг становясь низким и скрипучим, как старая дверца шкафа или поломанное Ягером рабочее кресло.       —Неужели? — фыркает Клаус в ответ на рычания директора, а затем наклонившись, упирая локти в подлокотники на стуле, произносит, — Что-то не припоминаю вашего возмущения, пока вы детей насиловали, прикрывая это воспитанием, — он приподнимает одну бровь смотря на то, как Грим ударяет ладони об стол, намереваясь опереться на них.       — Да что вы знаете?! — рявкает Вальтер, взмахивая возмущённо рукой и точно как маленькому ребёнку грозит Ягеру пальцем.       — О, Грим, уж поверьте, знаю я достаточно, — растягивает свои слова Ягер, кажется даже ухмылка становится ещё шире, но после в миг пропадает с лица, и он серьёзно, более не намереваясь издеваться и разыгрывать этот глупый спектакль, спрашивает, — Как вы могли?       — Я не сделал ничего такого, что было бы запрещено мне! Им это полезно! — Грим, явно ощущая давление, тявкает в ответ, сжимает руки в кулаки и дышит точно загнанный в угол зверь или тяжеловесный буйвол после бега. Ещё немного и капилляры в его маленьких глазёнках начнут лопаться, придавая своему хозяину совершенно обезумевший вид.       — Полезно?! — на этот раз уже Ягер рычит на Грима, гнев в нём бушевал диким пламенем, и от этого огня на дне его глаз директора аж заметно передёргивает, — Вы делаете всё только для своего интереса и блага, лишь бы вам было хорошо и сладко! Вы губите их! — руки сжимаются в кулаки, а сам он откровенно скалится на седовласого мужчину.       — Они моя собственность! — Грим несколько раз ударяет по столу, даже с ноги бьёт по нижнему ящику, но словно не обращая на это никакого внимания, начинает размахивать руками, в гневном порыве крича на Ягера и выливая на него свою мерзкую философию, — Каждый из них! Всё, что принадлежит им, моё: каждая волосинка на их теле, каждый шрам и синяк, взгляд, мысль и слово — это всё моё и только я могу решать, что с ними делать! Я здесь царь и бог! Хочу, буду трогать, захочу, буду бить, кусать, насиловать! — В его гневном крике, больше начинающим походить на приступ безумца, проскальзывают зародыши рвущегося наружу смеха. Грим смотрит Клаусу в глаза безбашенным взглядом и, снизив голос до утробного шёпота, с угрозой произносит, — Захочу, убью!       — Так же, как вы убили того мальчика с безымянной могилки? — хотелось вскочить со своего места и влепить Вальтеру пару ударов по его заплывшему жиром лицу, но каждое его необдуманное движение может в суде сыграть против него же, потому он просто продолжает, вновь пытаясь вернуть какое-никакое самообладание, — Так же, как вы довели Серафима? И так же как вы хотите загубить Николая?       План Грима относительно Николая ранит особенно сильно, режет по старой, так и не затянувшейся ране, раздирая её и выворачивая мясом наружу.       — Да что вы знаете о том выродке? — Вальтер дышит уже с присвистом, белки его глаз ощутимо покраснели, собственно как и его лицо, что с каждым словом начинало обретать не то что красный оттенок, сколько уже стремилось к лиловому, — Он собака и за предательство хозяина заслужил пулю! Нечего было ему языком трепать. Маленький кусок дерьма! — директор плюётся словами, брызжет слюной так, что её капельки долетают через стол на лицо Ягера.       Вытерев несколько капель вязкой слизи с лица, Клаус брезгливо оглядывает Грима, что расслабляет ставший на напряжённой шее тугой галстук. Удивительно, что Вальтер ещё не набросился на него, пытаясь задушить или поломать кости. Возможно, даже такой ненормальный и больной человек как Вальтер понимал, что в настоящем поединке он Клаусу не ровня.       — А Серафима не я убил, нет, не я… — резко выдохнув, Грим проводит рукой по растрепавшимся седым волосам и, засмеявшись, вскинув голову к потолку, продолжает, — Я только играл с ним, как играл с другими мальчиками, но чаще, намного чаще, — довольная усмешка проскальзывает на его тонких губах, ноздри орлиного носа расширяются, точно от удовольствия, которое мог испытывать только хищник, вдыхающий аромат страха своей жертвы, — Он так жалко пищал, скулил и умолял прекратить, м-м-м, я упивался этими звуками! Воспоминания о них до сих пор греют меня ночами, — рука директора беспардонно ложится на его промежность, он, точно издеваясь, поглаживает себя через брючную ткань штанов, вновь будя в Ягере рвотный рефлекс и усиливая желание придушить Вальтера, — Он так славно дёргал ножками, когда мы его подвешивали. И ведь ему понравилось, вот и отобрал у себя жизнь смежным образом!       Хохот Грима режет слух и Клаусу даже трудно представить, как стоящие за стеклом взрослые мужчины, видавшие самые страшные из преступлений, слушают такое, наблюдают за сходящим с ума ублюдком. А ведь у большинства присутствующих в зазеркальной были дети. Наверное, они все с дрожью в теле боролись с желанием ворваться в кабинет.       Слова Грима о Серафиме неимоверно злят и практически полностью лишают Клауса контроля над своими эмоциями и действиями, он едва удерживает себя, чтобы не вскочить, перепрыгнуть через стол и забить директора как скотину.       — Вы свели его в могилу! — рычит он в ответ Вальтеру, хрипло дышит, — Вы и ваши издевательства!       — Издевательства? — хихикает Грим, подставляя палец ко рту и глядя на Клауса самым невинным из возможных взглядом, — Это игры, мой друг, а они мои игрушки, — было видно, что Вальтер наслаждался своими словами, даже не смотря на его странное поведение и полное отсутствие отчёта в своих действиях, — И я щедрый хозяин — делюсь своими игрушками…       Грим бесстыдно намекает на то, что делится детьми с остальными преподавателями и они вместе, точно малыши на площадке играют, вот только не кубиками или с песочком, а с жизнями несформировавшихся подростков, многие из которых даже физически отставали в развитии и в семнадцать-восемнадцать выглядели немногим старше своих тринадцати-летних товарищей.       — Какой же ты ублюдок… — вся вежливость и обращение на «Вы» пропадает из его речи, когда он с трудом выдыхает эти слова, но Грим кажется не замечает этих изменений и посему продолжает свою речь.       — Забавно, а ведь в самом начале я хотел вас заманить на свою сторону, показать сие удовольствие, поделиться им, — рассказывает Вальтер и, взяв со стола крохотный ключик от тайника, наклоняется, чтобы открыть нижний ящик стола, при этом не останавливая свой поток мыслей, — Вы ведь писатели любите такое, только не отрицайте! Вы любите быть властными над чужими судьбами. Вы так жаждите стать частью своих же историй, быть главным героем, — Грим буквально хрюкает от смешливого удовольствия, — И я бы дал вам эту возможность, но вы посмели взять… — он встаёт в полный рост и, уперев руки на стол, кричит, — МОЁ!       — Николай не твой! — шипит Клаус, и взгляда не может оторвать от сверкнувшего серебристого бока пистолета под правой ладонью директора.       Понимая, что коллеги из полиции могут расценить это как откровенную угрозу и ворваться в кабинет, он свешивает руку с подлокотника и даёт знак не вмешиваться.       — Он мой! И за мной осталось право первым овладеть его телом! И за мной останется право убить паршивца! — Грим вновь несколько раз ударяет по столу раскрытой ладонью и на конце угрозы в сторону Николая клацает зубами, точно дикий пёс.       — Нет…       — Что нет, Ягер? Я уже владел его телом, осталось завладеть его душой, — дёрганые движения Грима, с которыми он взмахивает оружием, точно простой игрушкой, откровенно напрягают, а капельки пота стекают по вискам и между лопаток, — Вы ведь небось так и не решились его поцеловать? — с издёвкой умалишённого хихикает мужчина и касается губами рукояти пистолета.       — Заткнись! — Клаус не сдерживаясь рявкает. Злость кипела в нём каждый раз, когда Грим говорил ему о юноше, ему даже было плевать, что подумает Хайн с остальными, услышав про него и ученика. Вряд ли он придадут этому особое значение.       — Я же видел, как вы на него смотрели, на моего Колю, и как он смотрел на вас… — ревниво хрипит Вальтер, — Тогда то я и понял, что вы хотите забрать моё и потому не стал звать вас в наш уютный клуб особых увлечений. Да только вы всё равно продолжаете тянуть свои грязные руки к Николаю, ещё и копаете под меня! — В очередной раз взмахнув оружием, Грим ударяет дулом по столу и, замерев на секунду, хмыкает, после растягивая губы в усмешке, смотря на Клауса широко распахнутыми глазами, а зрачки в них точно маленькие точки, диаметром практически с иголку, — Да только ничего не выйдет Ягер, никто ничего не узнает. Вам никто не поверит, ведь вы просто пустое место! — директор откровенно смеётся над ним, даже не осознавая, насколько он был неправ.       — Какой же ты ублюдок, Грим, — неожиданно для самого себя, он просто ухмыляется, смотря в бездумные и чокнутые глаза Вальтера.       — Закрой свой поганый рот! — истошно орёт Грим, в миг заведённый до предела словами учителя и, крича, направляет на Клауса пистолет, нажимая на курок… Но ничего не происходит.       Щелчок прерывает крик директора и тот непонимающе смотрит на пистолет, пуля из которого должна была убить Ягера, прострелить его черепную коробку. Клаус не может сдержать смеха над Гримом, над его безумным опешившим лицом, с которым он вылупляет на него глаза.       — У-упс, — тянет он, всё ещё посмеиваясь и достав патроны, демонстративно высыпает их с ладони на изумрудный ковёр, — Как неловко получилось, — в этот момент в кабинет врываются сотрудники полиции и приказывают Гриму лечь на землю и задрать руки над головой.       Тот ошарашенно продолжает смотреть на Ягера, никак не способный принять исход их разговора, даже на группу захвата взгляда не переводит, только руки вдоль тела опускает. Более рослый полицейский выбивает из руки Грима пистолет, а после скручивает тому руки за спиной, да с такой силой, что было слышно, как скрипит от натяжения ткань белой рубашки на мужчине.       Его не церемонясь, дёргая за заведённые за спину руки, выводят из кабинета двое сотрудников. Тилике и двое следователей, восхищённые последней сценой в их с Гримом разговоре, хвалят Ягера, но тут же называют его безбашенным, ведь просчитать все шаги оппонента практически невозможно, особенно, если тот сумасшедший и склонен к жестокости.       Поднявшись со своего места, Клаус идёт вместе с Тилике и одним из следователей за Гримом, а ещё двое человек остаются в кабинете, чтобы забрать пистолет как улику и разумеется остальные вещи, о которых Ягер вскользь успевает упомянуть, перед тем, как выйти из ненавистного кабинета в прохладу старинного коридора.       Грим, едва завидев его, резко дёргается, рычит и тявкает, обещая устроить Клаусу сладкую жизнь, да только из них двоих «сладкая» жизнь будет именно у Вальтера — на зоне такого ненормального ублюдка, да ещё и педофила жалеть не будут, накажут так, как Ягер даже не додумался бы.       — Я уничтожу тебя, Ягер, слышишь? — орёт директор, пытаясь вырваться из крепкой хватки высокого полицейского, который даже ухом не ведёт на жалкие попытки Грима вырваться, только сильнее дёргает, чтобы тот заткнулся.       Вальтер воет от того, как выворачиваются руки и ноют плечевые суставы, но это не останавливает потока проклятий, лишь раздраконивает ещё сильнее. Он дёргает ногами, но вновь безуспешно, оттого и буравит Клауса ненавистным взглядом, сглатывая вязкую слюну и готовясь выплюнуть очередное оскорбление в его сторону, очередной упрёк или угрозу.       — Я тебе сердце выжгу! — рявкает он, когда его стаскивают по лестнице на первый этаж и начинают волочить к выходу, — Хотя не-е-ет… — тот начинает маниакально смеяться, — Я тебе его вырву и заставлю Колю его съесть, а после убью его! Да-а, так будет лучше, или нет… — он омерзительно хихикает, жмурясь и вновь открывая рот, — Лучше наоборот, тебе будет больнее, если ты съешь его сердце, верно ведь? Верно?! — окончание своих слов он орёт, а после оглушительно смеётся.       Тилике рядом с Клаусом бурчит себе под нос о том, насколько отвратительный этот Грим и без особой радости добавляет, что рад, что такого персонажа поймали, жаль только не в самом начале его зверствования и правления в исправительном пансионате для непослушных мальчиков-сирот.       Клаусу нечего сказать на это счёт, он лишь бездумно кивает, взглядом пробегаясь по виднеющейся на улице шеренге из учеников, тех явно вывели, когда группа захвата стала штурмовать здание и вытаскивать одного учителя за другим на улицу.       Редкие капли дождя ледяными иглами остужают разгорячённую в гневе кожу, кажется, даже пар пошёл от его лица. Рядом с учениками крутилась невысокая плотная женщина-психолог, которая следила за мальчиками и их боязливым поведением. Юноши стояли близко друг к другу, почти прижимались плечами, а некоторые и вовсе держались за руки. Им было страшно, ведь группа задержанных учителей и работников интерната стояла прямо напротив и особенно озлоблённые преподаватели откровенно плевались в их сторону ядом, только поварята стояли удивлённо распахнув глаза и немного не понимая, что происходит.       Взглядом он быстро находит в толпе детей своих, самых главных: Николаша стоит держась с Демьяном за руку во втором ряду, они обеспокоенно осматривают сотрудников полиции, их бронежилеты и оружие. Мальчишки явно пытались разглядеть среди незнакомых мужчин и самого Ягера, особенно упорно это пытался сделать Коля, что привставал на носочках и активно крутил головой.       Лишь столкнувшись взглядами, тот немного успокаивается, и, неловко улыбнувшись, машет Клаусу. От такого простого жеста внутри разливается приятное тепло, даже дышится сразу легче и на уличную прохладу становиться плевать. Махнув Коленьке в ответ, он возвращает всё своё внимание к тому, как учителей и работников интерната грузят в полицейский микроавтобус, а после с громким хлопком закрывают двери.       Грима грузят в отдельную машину из-за его явного помешательства и потенциальной опасности даже для своих приспешников. Тот что-то выкрикивает ещё Клаусу, но едва двери машины за ним закрываются, его крик растворяется в тишине позднего вечера.       — Благодарим, Ягер, вы сделали большое дело, — произносит рядом вставший следователь, он хлопает ободряюще Клауса по плечу, а после добавляет, — Мальчишки поедут на автобусе, мы припарковали его у ворот… Хотите поехать с ними?       — Думаю, так будет правильно, — кивает он в ответ.       — Согласен, — следователь улыбается уголками губ, а затем положив руку Ягеру на плечо сжимает его, — Вероятно, мальчиков расселят по другим детдомам и обязательно назначат индивидуальные приёмы у психолога, им это очень нужно, — говорит он, а после заглянув в глаза Клаусу с сожалением и со строгой серьёзностью, добавляет, — И вам, Ягер, тоже стоило бы сходить, такое не проходит бесследно.       На совет мужчины Клаус никак не отвечает, даже кивка не удосуживается, всё его внимание приковано к мальчишкам, что оглядываясь на него, топают в сторону автобуса у ворот интерната. Ему и самому пора было поспешить за ними, а с остальными вещами он разберётся уже позже.