moll

Очередной октябрь, настигший Йокогаму, наконец позволял спокойно вздохнуть — на улице было совсем не холодно, но жары уже не было, и дышалось наконец-таки спокойно. Чуя даже не надел своё излюбленное пальто, некогда приватизированное у отца, и сейчас на улице чувствовал себя как никогда хорошо. Он бы и остался гулять по улочкам, если бы не знал, что ждёт его, если он не придёт на занятия в музыкальный колледж. Но учитывая то, каким трудом они ему достались, пропускать их не было даже мысли. — Ты опять не спишь по ночам, — послышался справа от Чуи голос Акутагавы. Накахара не уверен, когда товарищ его нагнал, но присутствие Рюноске уже стало для него делом привычным, как и то, что путь до колледжа они проделывали вместе. — Было бы время спать по ночам, — усмехнулся Накахара, после чего зевнул, чуть было не выронив из рук чехол с флейтой. — Я слышал, что Мори опять много тебе задаёт. — Да, вроде того. Знаешь, мне кажется он совсем помешан на этом своём «Полёте Шмеля», в прошлый раз после того, как я запнулся в четырнадцатом такте, он мне полчаса доказывал, как эта пьеса улучшает технику и звучание, несмотря на то, что он прекрасно знает, что пару лет назад я исполнял его идеально. Может быть, и не настолько, чтобы попасть в книгу рекордов Гиннесса, но если он ждёт от меня именно этого, то мне придётся его разочаровать, — недовольно отчеканил Чуя. — Я играю «Полёт Шмеля» в качестве разминки перед некоторыми произведениями и оно не забывается, — произнёс скептически Рюноске, — Может, и тебе следует. Акутагава был одним из тех немногих, кого Чуя мог называть своим другом, но сейчас это не помешало ему обернуться на него с полным злости взглядом. Всю следующую дорогу Рюноске не произнёс ни слова, уступая эту привилегию Чуе, который, активно размахивая руками, доказывал ему, что техника у него совсем неплохая, и пару раз он даже задел Рюноске своими резкими выпадами, но тот лишь тяжело вздыхал — он уже абсолютно привык к тому, что Чуя не следит за руками, когда активно и гневно что-то доказывает. В итоге спустя десять минут он всё же спокойно выдохнул, видимо, смирившись с тем, что «Полёт Шмеля» играть ему сегодня придётся, даже несмотря на то, как он ему приелся за всю эту ночь, что он провёл перед нотами. Он замолчал так резко, что Акутагава кинул на него вопросительный взгляд, но флейтист лишь отмахнулся и сказал, что может так себя называть лишь благодаря тому, что Мори не даёт тому поблажек и отдыха. После этого он ни слова не произнёс, думая о том, что лишь его упорство сейчас позволяет ему быть тем, кто он есть - в нём нет никакого таланта. Только желание, которое всем, кроме него, казалось абсолютно бессмысленным. Однажды Огай сказал ему, что Чуя сделал то единственное, что признают инструменты, — принёс себя им в жертву, и только поэтому музыка ему благоволит. Вскоре перед ними показалось здание театра, гордо выделявшееся среди остальных скоплением людей вокруг. Акутагава останавливаться не стал, как, в прочем, не собирался и Чуя, но одна из девушек, мимо которых шёл их путь, активно обсуждала со своей подругой открытие набора в один из оркестров, который, как понял Накахара по восторженному шепоту, был далеко не последним в городе. Через минуту и Рюноске заметил отсутствие друга поблизости и обернулся, вновь не говоря ни слова и лишь вопросительно смотря на него. Чуя не заметил как того, что Акутагава прошёл вперёд, так и того, что он сейчас обернулся на него и ждал каких-то ответов. Рюноске сделал шаг вперёд, намереваясь окликнуть его, но тогда Накахара уже потерялся в толпе и с загоревшимся интересом в глазах шёл ко входу в театр, по пути случайно столкнувшись с одним мужчиной и сбив какую-то девушку, но, пробормотав еле слышные извинения, он и не подумал, чтобы остановиться. Накахара пробежал к театру пулей, несмотря на то, что через всю эту толпу людей, которая сливалась в его глазах в единую массу, которая препятствовала ему, было пробраться очень сложно. На секунду он даже забыл о том, что держит флейту, и почти у входа в театр, когда Чуя резко притормозил, она всё же вылетела у него из рук. В эту секунду, когда он почувствовал в руках непривычную лёгкость, его испуганные глаза широко распахнулись, и он резко подался вперёд, надеясь ухватиться за чехол. От одного удара, флейте, может, и ничего не будет, но стоило подумать о том, что сможет сделать с хрупким инструментом безудержная толпа, у него перехватывало дыхание. Он и сам чуть не упал следом за ней, но того удержала за плечо рука Акутагавы. Обернувшись на Рюноске, про которого он успел забыть, Чуя увидел и то, что в другой его руке покоился его инструмент. Он всё ещё ни слова не говорил, на мгновение застыв, и рассматривал флейту, с удивлением заметив, что чехол был совершенно чист и даже не коснулся земли — Рюноске поймал флейту в полёте, как, впрочем, и Чую. — Если это увидит кто-то из участников этого оркестра, — Акутагава указал на объявление, к которому так стремился Чуя, — то вряд ли возьмут тебя, растяпу, который даже инструмент удержать в руках не может. Сказал он это как раз под взгляд нескольких юношей неподалёку, которые подавляли смех при взгляде на Рюноске с Чуей. Акутагава вновь на мгновенье потерял бдительность, и сейчас уже Накахара, выглядывая через людей, задумчиво читал объявление. — Я давно ждал, когда какой-нибудь оркестр, не начинающий, но и не чересчур крупный, откроет набор флейтистов. Я ещё в приюте спал и видел, как буду играть в оркестре со слаженной командой, что мы, может, и не будем известными на всю Японию, но нас будут знать здесь, в Иокогаме и окрестностях. Когда я говорил об этом, мне все эти твари в лицо смеялись. Хотелось бы посмотреть на их лица, когда они увидят меня в составе не какого-то школьного или любительского оркестра. Чуя с улыбкой поднял флейту и перевёл взгляд с объявления на неё, но по улыбке его было видно, что она скрывает его мигом вспыхнувшую злость и злорадство. Рюноске подошёл ближе и осторожно положил руку ему на плечо. — Сначала тебе надо пройти прослушивание, а то потом сильно разочаруешься, если не получится, — сказал он почти шёпотом, — а получится вряд ли, если Мори убьёт тебя за опоздание ещё до прослушивания. Накахара перевёл взгляд на наручные часы, и увидел, что всё это, как бы быстро и ни происходило это в его голове, затянулось на добрые десять минут. Он вздохнул, соглашаясь этим смирительным жестом с Акутагавой, и пошёл вслед за Рюноске, но уже совершенно его не замечал, как и людей вокруг. С детства его приучили не предаваться мечтам, потому что это мало того, что бесполезная трата времени, ещё и сделает последующее падение Чуи, в котором все его друзья в приюте, одноклассники и воспитатели были уверены, гораздо больнее. Зачем ему мечтать, если он всё равно ничего не добьётся? С этими мыслями он три года назад шёл в составе своего школьного оркестра на городской конкурс. В итоге они победили, но мечтать он сам себе строго настрого запретил. У Чуи Накахары нет мечты, у него есть цели, и это уже давало ему преимущество. И теперь на горизонте перед ним красовалась новая цель, сияющая гораздо ярче всех остальных, которая так и манила прикоснуться к себе рукой, и Чуя, уже не скрывая лёгкой улыбки, ускорил шаг, обгоняя даже и без того быстро идущего Акутагаву. Всё же, он был прав, если Мори прибьёт Чую его же флейтой, никакое место в оркестре он уже не получит. До начала занятия оставалось ещё добрых десять минут, а они уже преодолели весь путь от театра и сейчас перед ними возвышалось небольшое здание музыкального колледжа, где сразу же от ворот можно было уловить сливающиеся со всех сторон звуки разных инструментов — справа слышался дуэт из двух флейт и кто-то играл на тромбоне, а слева Чуя уловил протяжный вой виолончели со скрипкой. Акутагава проверил время, и, спокойно выдохнув, поспешил за Чуей, который уже скрылся в здании. Накахара быстро нашёл нужный ему кабинет по характерному звуку игры Мори, и, постучавшись, вошёл. В небольшом кабинете никого не оказалось, так как учеников раньше времени Мори совсем не пускал, но в углу Чуя увидел одну из преподавательниц, Коё Озаки, которая с критическим взглядом наблюдала за разыгрывающимся Мори. Она была талантливой флейтисткой не меньше, чем он, но в преподавательстве нашла себя лишь в чтении лекций по теории, за тенью оставаясь консультантом Мори. Сам он был лучшим из тех духовиков, к кому можно было попасть, и Чую он лично вёл даже до его поступления, поэтому судьба упёртого мальчишки была предрешена Огаем, который знал, что Накахара добьётся того, что ему даже не снилось, если направить его упорство в нужное русло. Сейчас же, спустя столько лет совместной работы, они оба с гордостью могут сказать, что это у него получилось. Акутагава вошёл через пару минут и по его лицу, не выражающему никаких эмоций, было прекрасно видно, что бестактность Чуи в его отношениях с Мори была ему совсем не удивительна. А сам он, как хороший друг, приставленный к рвущемуся на неприятности Чуе самим Мори, следовал за ним. — Так ты уже слышал, что оркестр Юкити ищет второго флейтиста, да? — с улыбкой сказала Коё, которая поняла всё по одному лишь взгляду Чуи. Взгляд, видящий цель. Его здесь уже все прекрасно знают. — Угу, — произнёс Чуя, параллельно с этим занимая своё излюбленное место у окна и начиная собирать флейту, — прослушивание будет через два дня. Акутагава рассказал мне по дороге, что знает пару солистов этого оркестра, и что у них даже нет полноценного музыкального образования, а один из них так вообще полностью самоучка. Что же, раз на диплом они могут и не взглянуть, то у меня появляется шанс. Рюноске с Мори многозначительно переглянулись в тот момент, когда Чуя наконец замолчал, проверяя расположение головки, и он, даже не глядя, смог почувствовать повисшее в воздухе напряжение. — Попытаться всегда стоит, — оптимистично заключила Коё Озаки. — Да, — кивнул Мори, — шанс и правда есть. Ты хороший флейтист, Чуя, который много работал, чтобы этого достичь, но в этом оркестре люди словно родились с инструментом в руках. Это правда, из всех людей в оркестре, у трети нет музыкального образования выше музыкальной школы или репетиторов, но это только потому, что дальше наставление им было не нужно. Они подчиняют себе инструмент, а ты, как бы хорошо ты ни играл, — он повернулся к Чуе, глядя на него почти что по отечески, — сам подчиняешься своей флейте. Но я не отказываюсь от своих слов про шансы, Чуя. Попробовать явно стоит — оркестр, возможно, именно то место, где инструменты становятся по-настоящему покорными. — И всё же, твой голос звучит так, словно в эти шансы ты совсем не веришь, — сказала Коё, с укоризной глядя на Мори, — ты и сам не закончил учиться, когда проходил прослушивание в оркестр, и тебя туда взяли с распростёртыми объятиями. И даже тогда ты оставался рабом своей флейты. — У меня была крайне добродушная хозяйка, в таком случае. Мужчина улыбнулся, глядя на свой инструмент — флейта у Мори и впрямь отличалась от всех тех, которые можно было найти в этом колледже: она имела позолоченные губки и клапаны, которые придавали инструменту определённый шарм, показывая на то, кому именно она принадлежит. Мори не был хвастливым человеком и не привык обвешивать себя дорогими украшениями или покупать дорогие костюмы, даже несмотря на то, что у него была такая возможность, но флейта его всегда была самой лучшей. Его визитной карточкой. Он с улыбкой разглядывал инструмент, но теперь, когда Чуя наконец разобрался со своей флейтой и взглянул на учителя, эта улыбка показалась ему лишь маской, а в глазах тенью промелькнуло недовольство. Он не любил говорить про те времена, когда сам был в оркестре, и теперь Чуя, намеревавшийся податься именно туда, заставлял его волноваться. Но теперь то ли его совесть, то ли строгий взгляд Коё заставили его в итоге отбросить на какое-то время волнения и подойти к шкафу, полному различных нот. Чуя сверился с часами — до занятия оставалось ещё пару минут. — Я видел список пьес на первый тур, тут есть три из них, выбери что-нибудь, — пояснил Мори, протягивая ему толстую папку с нотами, — антракт из «Кармен» или мелодию из «Орфея» ты уже знаешь, так что, думаю, имеет смысл взять что-то из них.

***

Занятие прошло за игрой различных этюдов, которые Мори подобрал совсем кстати к этим пьесам, и Чуя впервые так сильно выкладывался на уроке, посвященном ненавистным ему операм — «Орфея» он и вовсе терпеть не мог из-за одного провального концерта в школе. Он терпеть не мог Глюка, и не то что пьесы, даже учить его биографию ещё в музыкальной школе было для него сущим адом, но сегодня рядом с ним стоял Акутагава, который играл эти же самые этюды и периодически отворачивался от нот, переводя взгляд на Чую, когда тот страдальчески смотрел на этюд, но упорно не прекращал играть. Коё Озаки стояла там же неподалёку, ведя сегодня за Накахарой особое наблюдение, и пусть он не допустил ни одной технической ошибки, девушка периодически шептала ему на ухо, где и как стоит добавить в мелодию чуть больше собственной души. Мори заставлял его отдавать всё своё время и силы музыке, чтобы она направляла Чую дальше уже сама, чтобы шла с ним рука об руку, а Коё же теперь заставляла Чую жертвовать ей свою душу, чтобы наконец перестать быть заложником своего же инструмента. Это давалось ему уже с большим трудом, но под конец занятия она наконец услышала сквозь механически звучащий этюд и самого Чую. Тогда она позволила себе лёгкую улыбку и пообещала Чуе купить бутылку вина, если он пройдёт первый этап. Может быть, именно поэтому после занятий он не пошёл с Акутагавой погулять по городу, чтобы успокоить нервы и без того вечно раздраженного Чуи, вместо этого оставшись в колледже, занимаясь с Мори и Коё. Выбранный «Орфей» приелся всего за несколько часов чуть ли не до тошноты, но на перерыв его удалось вытащить только силой - Коё с твёрдым взглядом протянула ему овощной суп, купленный в местной столовой, и не пускала его в класс, пока тот не съел всё. Процесс был запущен, а это значило, что самое сложное для Чуи уже позади. Идя домой, он чувствовал в пальцах сильную боль, но с его лица никак не пропадала ухмылка, предназначенная всем тем навязчивым голосам из его снов, которые раз за разом твердили, что ничего у него не получится. Подойдя к своей квартире и отворив оба замка, он входит и замечает, что свет в квартире не горел. Он опять сегодня один, и если первое время это его радовало, то сейчас отсутствие дома его опекуна - отцом его назвать пока ещё было тяжело - лишь нагоняло тоску. Ужин он опять делал себе сам. Холодильник, на самом деле, был полон различной еды на любой вкус, потому что Артур — так звали человека, который забрал Чую из приюта девять лет назад — никогда не оставлял Чую без всех возможных жизненных нужд, чувствуя вину за то, что сам присутствовать в его жизни так часто не может. Сейчас же он уже не ребёнок, но Артур не перестаёт чувствовать ответственность, возложенную на него словно самой вселенной. Но всё то обилие еды, которое он предоставлял, Чуя проигнорировал, доставая два яйца из холодильника. Это уже десятая яичница на ужин подряд. В голове проскакивала мысль о том, что ему стоило бы попытаться сделать что-то другое, но пальцы до сих пор с трудом и болью двигались после того, как он, словно бы силой заставляя флейту подчиниться, чуть ли не вдавил намертво все клапаны. Взгляд голубых усталых глаз упёрся в яйца, растекающиеся по сковородке, и больше никаких действий он не предпринимал в ожидании ужина, лишь стоял статуей перед варочной панелью. Улыбка, не сходящая с лица всю дорогу до дома, теперь уже и вовсе будто не существовала, и время всё слилось в тягучий отрезок, который кое-как двигался вперёд, замирая и с трудом перекатываясь вперёд. Вкуса яичницы он так и не почувствовал, вместо этого рассматривая деревья за панорамным окном, не обращая внимания на то, что он опять забыл всё посолить. Он оставался наедине со своими мыслями, а те навязчиво, стоило какой-нибудь нестоящей внимания мелочи — изогнутой ложке, подобной которой он ел суп будучи в приюте, или дрожащим от приятной усталости рукам, напоминающим о том, как они дрожали после того, как он тихо плакал под одеялом — привлечь его внимание, проявлялись голосами в голове. Он не первый год убеждает себя в том, что ему всё равно на мнение окружающих, и когда он наконец стал таким, каким убедил себя быть, холодным, злым и равнодушным к окружающим, голос в голове сменился на собственный. Это оказалось гораздо хуже — мнение окружающих непостоянная величина, которую можно изменить, которую можно поднять или опустить словами близких и ненавистников, а когда тебе становится на это всё равно, ты с ужасом осознаёшь — худший твой ненавистник это ты сам, и его мнение, которое уже не зависит от окружающих, меняться не собирается. Поэтому, когда он прожевал последний кусок яичницы, даже не успев его проглотить, он решительным шагом отправился к себе в комнату, где достал из чехла флейту. Пока он занимался тем, что, как он думал, делает его лучше, строгость к себе на мгновение отступала. Поэтому он, тяжело вздохнув, опять открыл нотную папку.

***

— Здесь около двадцати человек, — сказал Мори, продолжая оценивающим взглядом смотреть на зал, полный флейтистов, — честно говоря, я не был уверен, что заявки музыкантов мало того, что без образования, так ещё и без опыта, рассматриваться не будут совсем, но, тем не менее, те двое девушек нигде ещё не играли и даже в школьных конкурсах не побеждали. Я бы не сказал, что конкуренция сильная, но вот на тех ребят стоит обратить внимание. Туда, куда указывал Мори, Чуя сейчас не смотрел, вместо этого без конца поправляя рубашку, которая была совсем не в его стиле и ему совсем не по размеру, но Коё сегодня с утра настояла на том, что выглядеть надо подобающе, и одобрение зала уже в кармане. Она даже его волосы, непослушные и никак не собирающиеся даже в простой хвост, смогла прилизать огромным количеством лака, но приезд на такси в театр эта её парикмахерская затея не пережила, и две пряди всё же выбились. Чуя держался гордо, подняв голову и стараясь сохранить надменный взгляд, но Мори, заметив, как тот внезапно побледнел, решил ему не говорить о слегка испорченной причёске и складке на рукаве. Сейчас же они уже прошли в зал, где разыгрывались уже прибывшие участники прослушивания, некоторых из которых Чуя видел впервые, а некоторые были на слуху в определённых кругах и, как позже рассказал Мори, учились у хороших преподавателей. Про себя Накахара с недовольством подумал, что раз они такие замечательные, то пусть идут в концерт мирового масштаба, но Мори по одной лишь лёгкой перемене во взгляде ученика смог понять его мысль и холодно заметил, что все они гонятся не за размером и славой. Они хороши потому, что ищут качество и хороший коллектив. За оставшиеся до начала полчаса он успел и разыграться так, что звук одной лишь его флейты заполнял половину зала, что, впрочем, плюсом не было - остальные флейтисты недовольно на него оборачивались, а Мори аккуратным жестом прикоснулся к его плечу, понимая, что всё это от нервов. Осталось ещё немного времени, и он повторил самые сложные места пьесы, идеально отточенные за бессонную ночь, и лишь на середине, когда он столкнулся с холодным взглядом Мори, он вспомнил про то, что говорила ему Коё о душе. Тогда «Орфей» заиграл по-другому, и у самого Накахары появилась надежда на то, что его заметят и позволят пройти дальше. А дальше ему присвоили восьмой номер и выставили из зала, как и всех остальных, оставляя большинство прослушиваемых застыть на своих местах и прокручивать в голове самые сложные места их пьес. Чуя не стал исключением, и до побеления костяшек сжимал в руках свою флейту, параллельно с представлением нот выбранной мелодии молясь всем музыкальным богам, чтобы над ним сжалились, а в итоге он разжал крепкую хватку и аккуратно погладил флейту по головке, шепча «не подведи». Когда его зовут в зал, у него даже почти не подкашиваются ноги и не дрожит голос, поэтому он удивлённо думает, что его инструмент всё же смиловался над ним, а после усмехается — он всё ещё раб своей флейты, как и говорил ему Мори. Встав на сцену, Чуя представился, повторив вкратце все те данные из анкеты, которая сейчас лежала перед тремя людьми, сидевшими впереди всего зала, освободив для себя весь передний ряд. Первая из них, как Чуя понял по изящным редким движениям и лёгкому безумию в холодном взгляде, тоже была флейтистка — она ровно сидела и, не глядя в анкету перед ней, сама изучала Накахару взглядом, словно хищник оценивая его, заставляя Чую слегка прикусить губу. От сидящего рядом с ним долговязого парня Чуя узнал, что грозную флейтистку-охотницу звали Акико, но тогда он уже перевёл взгляд на мужчину, который смотрел на юношу надменно, не признавая никого из присутствующих, кто ещё не доказал ему обратного, что они умеют пользоваться инструментами. На спинке стула этого парня висел чехол от скрипки, и чуя слегка выдохнул, узнав в нём скрипача, который не сможет судить о его игре так же, как это будет делать флейтист. Акико, впрочем, пугала не меньше. — Вы будете играть?.. — спросила она после представления Чуи. — Мелодия из оперы «Орфей и Эвридика», К. В. Глюк, — произнёс он механически и в следующее мгновение поднёс к губам флейту, подняв голову и расправив плечи. С самого начала мелодии он вспоминал о том, что говорила ему Коё, и, разогнавшись в первых тактах, дальше его динамические украшения не звучали вынужденно, как это было обычно — там, где звук становился громче, он словно бы и сам кричал, а там, где было указано играть чуть печальнее, он сам проникался этим мгновением, пропуская каждую ноту через собственное сердце. Играть так, на удивление, оказалось для Чуи тяжелее, но увидев в глазах некоторых присутствующих в зале членов оркестра одобрение, он упорно продолжал, иногда даже забывая дышать в нужных местах, но эту ошибку он исправлял ловко и незаметно, как Мори и учил его всегда, поэтому, когда в зале тонко и нежно прозвучала финальная нота, Чуя экспрессивно взмахнул флейтой, связывая свой образ со своим инструментом окончательно. Опустив инструмент, он поклонился. — В анкете не был указан ваш преподаватель, — тогда наконец подал голос и третий сидящий на первом ряду мужчина, серьёзным взглядом оценивающий Чую, — у кого вы учились, господин Накахара? — У Мори Огая. Взгляд мужчины заметно изменился, но Чуя, который как некстати не разбирался в эмоциях людей, не смог понять, стало ли это плюсом или же минусом. Он попытался рассмотреть его лучше, но за строгим костюмом словно не скрывался никакой инструмент, и Чуя, изучавший музыкантов всю свою жизнь, совсем не смог сказать, кто сидел перед ним. Место на первом ряду, среди единственной оставшейся флейты и главной скрипки, несомненно говорило о том, что он не последний человек в оркестре, и, по всем правилам, должен был быть дирижером. И может быть Чуя не разбирался в людях, их чувствах и эмоциях, но обладал к счастью не только отменным музыкальным слухом, но и острота его часто помогала Накахаре — так, сегодня он узнал о том, что дирижёр, глава оркестра, вообще не явился на первый тур прослушивания. Так же он узнал и то, что этого мужчину зовут Фукудзавой, но это имя ничего ему не дало. После небольшого совещания, убедившись, что вопросов к флейтисту у них больше нет, они сказали ему подождать окончательного решения в холле, и Чуя, ещё раз поклонившись, послушно вышел. Выйдя из зала, он сразу же взглядом отыскал Мори и подоспевшего после занятий Акутагаву, который как обычно молчаливо слушал какое-то наставление Огая, но тот, заметив Чую, тут же замолчал, одним лишь взглядом спрашивая о том, как всё прошло. Накахара быстрым шагом подошёл к ним и, с непривычным для него обилием эмоций, пересказал им всё, что было за дверьми зала, и даже не мог сейчас сказать, сыграл ли он всё хорошо или нет, но знал, что это было его лучшее выступление. И одно из тех не многих, в которых за сильным волнением удовольствие от слияния с инструментом вышло на первый план. — Ну, главное было понравиться дирижёру и флейте, а они своим авторитетным мнением подействуют и на остальных, — улыбнулся Мори в ответ на рассказ восхищённого Чуи. — Ах да, дирижёр, — вспомнил резко Накахара, — его там совсем не было. На первом ряду сидели только оставшаяся флейтистка, первая скрипка и ещё один мужчина, но я так и не понял, кто он. Сидел с грозным взглядом и каменным лицом всё то время, пока я выступал. Мысль об отсутствии дирижёра, судя по не изменившемуся в выражении лице Мори, его совсем не удивила, но когда он услышал про мужчину с каменным лицом, он всё так же расслабленно смотрел вдаль, но взгляд его постепенно мрачнел. Чуя, тем не менее, продолжил. — Его звали Фукудзава. — Он спросил у тебя про учителя? — вопрос оказался риторическим и Мори сразу продолжил, — Да, думаю, он знает мои характерные черты в игре, и не удивительно, что у моих учеников они такие же. Фукудзава Юкити — это финансовый директор оркестра. А это ставит его куда выше дирижёра. После этого Мори не обмолвился ни словом, и Чуя предпочёл вместо мрачного учителя разговор с почти таким же мрачным Акутагавой, но, так как состояние последнего было таким всегда, это оказалось куда привычнее. Прошёл час, и только тогда дверь зала распахнулась и ассистентка позвала всех участвовавших внутрь. Чуя, уже растерявший всю свою гордость, бросился первым, опережая не менее взволнованных музыкантов, но где-то в глубине души он чувствовал, что, может, ему и не будет суждено стать тем единственным флейтистом, который будет гордо числиться в этом оркестре, но его точно заметят. Но когда он, стоя бок о бок с остальными, столкнулся со взглядами всего зала, который после долгого совещания всё же вынес вердикт, закралось сомнение — а вдруг и во второй тур он не пройдёт? Взглядом он вновь столкнулся с тем мужчиной, которого Мори обозначил финансовым директором, и нервно сглотнул, когда увидел, что на нём он задержался взглядом чуть дольше, чем на остальных флейтистах. Акико, не вставая с места, тоже оценила взглядом всех стоящих на сцене юношей и девушек, после чего крайне холодно, но вместе с этим пытаясь сохранить в словах мягкость, рассказала про ошибки каждого, сообщая сразу после этого их судьбу — первым двоим повезло, и та даже не выделила ни у одного из них никакой ошибки, поэтому со всё такой же холодной улыбкой сказала, что они увидятся с ней во втором туре, в то время как следующим пяти музыкантам подряд она высказала с непередаваемой точностью всё, что ей не понравилось, и тактично сказала, что ждёт их уже на следующем наборе. После третьего заваленного участника Чуя перестал своими мыслями присутствовать в зале, и пусть он и стоял с гордо поднятой головой, руки его чуть подрагивали от страха. Они вздрогнули особо сильно, когда Акико назвала его имя. — Накахара Чуя, в тебе очень хорошо прослеживается то, кто твой преподаватель, — улыбнулась девушка, — но ваше общее умение хорошо маскировать ошибки, всё же, передо мной не работает. Я поражена твоей техникой перехвата, и во время совещания мы пришли к выводу, что казалось, будто ты и вовсе не дышишь. Для флейтиста это похвально, и, вероятно, в игре с оркестром этого недостатка заметно не будет, но брать дыхание нужно в определённых местах, иначе это сбивает. Пьесу, которую ты играл, я хорошо знаю, и могу сказать, что в некоторых местах ты был быстрее чем нужно, из-за чего другие приходилось перетягивать, но я допускаю, что со счёта ты сбиваешься от волнения. Поэтому у тебя есть время до второго тура от этого избавиться и вбить себе в голову метроном. Тогда Чуя и вправду перестал дышать. Слышать то, что они хотят видеть его во втором туре, оказалось пределом его мечтаний, и он и представить не мог, что настолько приятно понимать, как былой страх тебя отпускает. Внутри него всё скрутилось ураганом, но снаружи он лишь позволил себе вежливую улыбку и поклонился. Покидая зал, он чувствовал, что не может прекратить улыбаться. Он распахнул двери чуть сильнее, чем следовало бы, и шёл тоже быстрее, чем стоило, но за невероятно радостным чувством, таким, какого он уже давно не испытывал, почти детским, он уже мало чего видел. Чуя старался сохранить невозмутимое лицо, и на это и ушла вся его концентрация, но улыбка медленно сошла с его лица, когда он услышал позади лёгкий смех. Но этот был из тех, что Чуе приходилось слышать долгие годы — надменный и насмешливый - и каждый раз он всегда обращался к нему. Инстинктивно он обернулся и нахмурился, и прежняя радость теперь перекрывалась откликами из прошлого, и, как и ожидал, увидел смеющегося долговязого парня, который пытался скрыть свой смех при взгляде на Чую. — Чего ты ржёшь, придурок? — Чуя говорит шёпотом, но чувствует, что в любой момент готов перейти на крик. Да кто вообще смеет над ним смеяться? — Все, кто сидел в зале, неимоверно восхищаются Мори Огаем, но мало кто на самом деле знает его как флейтиста. Он... был хорош в этом когда-то, и даже забавно, как Акико упомянула в тебе какие-то его мастерские черты. Ты их зацепил, как сольный музыкант, но как только увидишь дирижера, тут же убежишь, — он старался удержать рвущийся наружу лёгкий смех, вместо этого лишь ухмыляясь, глядя на Чую, глаза которого с каждым словом наполнялись яростью всё больше, а руки, сжатые в кулаки, начинали дрожать, — если, конечно, во втором туре сможешь что-то показать, флейтист, который даже флейту в руках удержать не может. Обращение к Чуе он особенно выделяет тоном, давая понять, что таким он в его скромных глазах может называться с большой натяжкой, и в его смехе Чуя узнал одного из тех парней, которые смеялись несколько дней назад над выронившим флейту Чуей. Он делает резкий шаг вперёд, но тормозит, когда парень в сдающемся жесте поднимает руки, продолжая улыбаться. — Но ты, конечно, радуйся. Может, я и правда тебя недооцениваю, хах. Чуя не привык держать язык за зубами, но сейчас он не мог подобрать чего-то подходящего — разве что стереть эту его надменную улыбку чётким ударом, но парень, углядев в Чуе подобное желание, выводит из себя лишь больше, слегка наклонившись. Шутки над музыкой и шутки над ростом. Этот придурок определённо собрал всё, чтобы Чуя убил его на месте. От этого его останавливал Акутагава, который с огромным трудом нашёл в толпе приятеля, но, похоже, слишком поздно, поэтому всё, что ему оставалось сделать — твёрдо взять его за запястье и увести в противоположном направлении, перед этим как можно быстрее в извинении поклонившись этому парню. Чуя усердно вырывался, но хватка Акутагавы оказалась крепче, чем он ожидал, и тому не составило труда и вовсе вывести его на улицу, где Накахара, резко развернув его лицом к себе, потребовал объяснений одним лишь яростным взглядом. — Это не тот человек, с кем тебе стоит спорить. — Он оскорбил меня и нашего учителя, ему повезло, что его лицо вообще осталось сегодня целым, — гневно выпалил Чуя, — что ты вообще о нём знаешь? Если ты думаешь, что он бы меня переспорил, то ты очень сильно ошибаешься, если думаешь, что мой универсальный аргумент его не переубедит. Рюноске мгновенье молчит, продолжая размеренным шагом идти в сторону дома так, что Чуя еле за ним поспевал, но продолжал догонять его коротенькими шагами, прожигая ему затылок за молчание. Но, не получив ответ, Чуя лишь ускоряет шаг и на секунду переходит на бег, чтобы встать прямо перед носом Акутагавы, зная, что тот не станет его обходить, и тогда ему придётся дать ответ. Он и впрямь остановился перед ним и сказал всё, холодно глядя Чуе прямо в глаза. — Думаю, всё, что тебе стоит знать, что его зовут Осаму Дазай. И он здесь дирижёр.