Неидеальный друг

Декабрьская ночь оглохла от снега. Было так тихо, что казалось, во всём Людском районе, во всём городе Петерберге, да и во всём мире не осталось ни одного бодрствующего человека. Небо, мглисто-фиолетовое, сыпало частыми крупными хлопьями. Переулок побелел, снег залепил оконные стёкла, намёл сугробы на ступеньках у парадных. Завтра — уже сегодня — дворники будут расчищать дорожки, через час-другой заскребут лопатами. Приблев осторожно затянулся папиросой — в несколько мелких вдохов, чтобы не закашляться. Снег ложился на поля его шляпы, облеплял плечи, оседал на тёмной ткани пиджака. По две-три разлапистые снежинки опускались на столбик папиросы между затяжками. Присутствовал всё же некий элемент абсурда в том, чтобы стоять зимой на улице в шляпе и шарфе, но без пальто. Курил Приблев второй раз в жизни, если считать единовременным актом полную пачку ночью накануне, и ощущения ему всё ещё не нравились. Но и плюсы в курении сыскались: возможность занять руки, приятный горький запах табака от собственных пальцев, а главное — то, что на густой, серо-сиреневый, как небо, дым можно было списать комок в горле. Интересно, считать ли вторую подряд бессонную ночь признаком безвозвратно сбившегося режима? Наверху, в его комнате, на его продавленном диване, укрывшись его пальто, спал Золотце. Или притворялся спящим, довольно убедительно, — при общей кошмарности ситуации такие нюансы не имели значения. Собственное излишне живое переживание кошмарности ситуации Приблев и пытался вытравить папиросами — чтобы логически просчитать, что делать дальше. Если ты приводишь к себе домой человека, с которым случилось несчастье, с намерением оказывать ему помощь и поддержку и немедленно осознаёшь себя в этом вопросе полным профаном, повернуть назад в любом случае уже невозможно, да и неправильно, и не хочется нисколько, если честно — но очень смущает необходимость действовать на свой страх и риск. Поначалу всё было не так плохо. Выступление в Южной части сказалось на душевном состоянии Золотца благоприятно, а их последующая вдохновенная дискуссия с Гныщевичем с привлечением доброй половины Революционного Комитета даже позволила Приблеву вырваться на работу ненадолго (тем более и Гныщевич настаивал, хлопал по плечу: загляни, мол, мальчик Приблев, в Союз, узнай, что секретари насчитали, день-то не выходной, а мсье Солосье разберётся как-нибудь). Но к вечеру общий энтузиазм спал, конспираторы покричали, помирились, согласовали все планы, обсудили задачи и раздали поручения, и Золотце снова сделался гораздо больше похож на мальчика, который истерически смеялся в пустых комнатах разрушенных Алмазов, нежели на меткого стрелка, вызвавшего одним выстрелом оторопь и уважение у новобранцев Второй Охраны. И жить ему по-прежнему было негде. Разумные аргументы в пользу того, что Золотцу стоило бы переночевать у кого-нибудь из друзей, а дальнейшие перспективы оценить завтра на свежую голову, тот выслушал вполуха, но покивал. Где-то между неловкими и оттого особенно топорными намёками на то, что от нынешней квартиры Приблева до казарм Южной части, где будут утренние учения по стрельбе, ближе, чем от тех же Усадеб, и заверениями, что Приблев не будет ему мешать — совсем-совсем, — он нервически дрогнул и бросил: «Что ж, подчиняюсь вашему решению». Возражения против формулировки Приблев тактично замолчал. Кто кого вёл по Людскому — спорный вопрос. Большую часть пути Золотце шёл молча, созерцая грязный снег у себя под ногами, но время от времени на него что-то находило — он подбегал к закрывающимся по позднему времени лавкам, комментировал вывески, что-то эмоционально рассказывал о местных проходных дворах и бранил низкопробный французский Гныщевича. Встречные горожане провожали его настороженными взглядами — в Петерберге в последний месяц все были настороже. Во время подъёма по бывшей чёрной лестнице, по-книжному крутой и скрипучей, он вернулся к своей дневной — иронической, немного аффективной — манере. — Вы рисковый человек, — заявил он на втором или третьем пролёте. — Не подозревал в вас такого… духа авантюризма. Вы так рвётесь переломать ноги на этой архитектурной конструкции, зная, что при малейшем простое вас заменят другим финансистом? (Лестница и вправду была несколько темновата и, пожалуй, в сравнении с парадными в состоятельных домах довольно неудачно построена.) — Последнее маловероятно, — не согласился Приблев. — Я верю в свою незаменимость — ну, по меньшей мере в настоящее время в Союзе, потому что я писал уставные документы в некотором роде с расчётом на свой образ мыслей… Не то чтобы сознательно, но так вышло. А лестница — дело привычки, я думаю. Завтра она покажется вам куда менее ненадёжной, говорю по опыту первых дней. Золотце выразительно фыркнул, явно не допуская мысли, что утро способно что-либо изменить к лучшему. В квартирке под крышей было две комнаты и не то чтобы кухня — кухонька. В одной комнате Приблев умеренно освоился, осталось перевезти кое-что из мебели и предметов обихода, чтобы помещение окончательно сделалось жилым. По поводу второй велись затяжные непродуктивные переговоры с хозяйкой — она хотела, чтобы жилец перед отправкой стоящей там рухляди на свалку оную рухлядь выкупил по рыночной цене. Жилец расценивал такую сделку как невыгодную и желания её заключить не изъявлял. Квартира произвела на Золотце сильное впечатление. — Леший, ну и конура! — воскликнул он, завершив осмотр комнат. — Ваш юношеский протест против комфортной и сытой жизни заметен невооружённым глазом. О, нет, простите, я не прав, не конура, конуре до́лжно быть внизу, на дворе, а здесь не составит труда дотянуться и постучать по крыше с обратной стороны. Нечто иное… Приблев вздохнул и пошёл было ставить чай, но в дверях был застигнут возгласом: — Господин Приблев, это же голубятня! Самая настоящая! Да что же за дурная манера у вас сегодня — таскать меня по голубятням? В принципе, рано или поздно какой-нибудь из выпадов Золотца неминуемо оказался бы обоюдоострым и задел бы его самого. Но в момент, когда от собственных слов он сник и болезненно скривился, как ни предсказуем был этот момент, Приблеву всё равно стало его ужасно жалко. — Там есть портсигар и спички, — он не глядя махнул рукой в сторону письменного стола. — Курить можно в комнате, если открыть форточку — только лучше в правой створке, там щеколда не заедает. Никак не приглашу мастера починить. И дезертировал на кухню. — Я не знал, что вы курите, — задумчиво сказал в комнате Золотце. — Редко, — откликнулся Приблев, воюя с керосинкой — газовой плиты в чердачных комнатах доходного дома не было. И в общем-то не то чтобы соврал: один раз точно не называется «часто». — Я вот извожу пачку в день, — неожиданно поделился гость. — Одна моя очаровательная знакомая в Столице долго пыталась убедить меня отказаться от пристрастия, столь пагубного для моего здоровья, — но под конец сама начала одалживаться папиросами. Все эти вредные привычки — страшное дело, не находите? Приблев вежливо поддакнул, но развивать тему Золотце не стал — скорее всего, с учётом всех обстоятельств, у него в принципе не было большого желания общаться. Вода в пузатой кастрюле, временно заменяющей чайник, неохотно закипела. На металлический поднос, наследие предыдущих жильцов, с трудом влезли заварочник, две фарфоровые, хоть и без блюдец, чашки и полпачки невкусного печенья в бумажной обёртке, купленного, чтобы грызть за работой, от, собственно, работы не отвлекаясь. Золотце в комнате сидел на диване, невидяще глядя в стену, и лицо у него было такое, что Приблев не справился с собой и предпринял вторичное и оттого ещё более нелепое бегство в направлении кухни. Поднос осуждающе брякнул о стол, чашки стукнулись боками. — Ваши манёвры более чем слышны, господин Приблев, — сообщил Золотце язвительно. — У вас плачевно скрипят полы. — Представляете, забыл сахар! — неубедительно посетовал Приблев и мысленно оценил своё актёрское мастерство на жирный неуд, близко к морфологии позвоночных, заваленной на втором курсе. Сахарницей пока что служила жестяная банка. Абсолютно все вещи в квартире словно сговорились выставить напоказ его бытовую неприспособленность. Впрочем, подумал Приблев, добавляя к банке разномастные чайные ложечки, также из местной посуды, может статься, оно и к лучшему, ведь в такой обстановке Золотцу раньше оказываться точно не доводилось, в отличие от особняков и комнат в общежитии, и столь разительная перемена, возможно, хоть чуть-чуть сгладит… Всё остальное. — Прошу прощения, только чай, кофе вышел на той неделе, всё не соберусь докупить. — Он улыбнулся — получилось виновато, — размещая поднос на тумбочке, похищенной неделей раньше из соседней комнаты-склада. — Если вы голодны, на кухне есть ещё, кажется, гречка. С луком. Можно разогреть. — Мимика Золотце не подвела, но по его взгляду Приблев понял, что прямо сейчас изрядно усугубил собственное фиаско. — Понимаете, я дома не особо готовлю, всё время в городе, — поспешно оправдался он и с удивлением отметил про себя, что впервые в жизни напрямую назвал съёмное жильё «домом». Раньше как-то не удавалось, не выговаривалось; с переезда в его речи поселилась дихотомия «у себя» или «у родителей». — Нет, благодарю, мы успели поужинать со временными-расстрельными господами, прежде чем разойтись, — Золотце воссоединился с одной из чашек, облокотился на спинку дивана. — Вы извините, надеюсь, моё любопытство… — по сравнению с его обычным любопытством это был разве что очень тусклый проблеск интереса, — но с какой целью у вас в ванной комнате складирована дюжина полотенец? Тема быта показала себя благодатно неисчерпаемой. Приблев рассказал про годовой запас полотенец из родительской квартиры, про банки чая, соли и варенья от служанки бабы Вани («Совершенно запамятовал вам предложить, но мы можем в другой раз с хлебом...»), про то, что второго одеяла нет, но на сегодняшнюю ночь он, само собой, уступит своё (Золотце воспротивился и театрально декларировал намерение спать под пальто), обрисовал примерно, что где хранится и чем можно пользоваться, и истории о переезде чудом не заканчивались. Ему вроде бы не так уж плохо удавалось избегать обозначений времени, которое со вчерашнего — позавчерашнего — дня всеми очевидцами печального события воспринималось как «за неделю...», «за три дня до…», «накануне...». Взрыва Алмазов, конечно. Порой Золотце добавлял комментарии, но рассеянно и, вопреки свойственной ему говорливости, нечасто, и беседа проходила ровно. Приблев продолжал преувеличенно многословно рассуждать о пустяках. (Вместо того чтобы сказать другу, как тот невероятно мужественно держится, но если ему совсем плохо, то это не обязательно, и что его, Приблева, гостеприимство распространяется не только на нынешний день, но вообще — распространяется. И что возможность выговориться, если возникнет такое желание, у Золотца, разумеется, есть. Но слова о важном никак не собирались, а если он пробовал мысленно выстраивать их в голове в связное предложение, оно оборачивалось сущей глупостью.) — У вас, я вижу, одно помещение экономно служит и спальней, и кабинетом, и гостиной, — невпопад сказал Золотце с вопросительной интонацией. — Да, пока что… Да так оно и будет, наверное. — Отчего же мы чаёвничаем не в кухне? — Не знаю, — смутился Приблев. — У родителей всегда было заведено, как во многих, насколько мне известно, домах, на завтрак и на ужин собираться отдельно в столовой. — Вы верны привычкам юноши из приличной семьи, — Золотце покрутил в руках чашку, водрузил обратно на тумбочку и через паузу объявил — пожалуй, с некоторым апломбом: — Знаете, вы вопиюще не умеете о ком-либо заботиться. — Разочарование в его голосе Приблева бы огорчило, но апломб он пережил сравнительно легко. — Для дружеской поддержки хватило бы графина водки и оплаты номера в хорошей гостинице. Устраивать друга на ночлег в необустроенную каморку и потчевать его гречкой с луком — сомнительная идея. И ваши неуклюжие попытки переводить тему всякий раз, когда… — он поморщился и не стал договаривать. Приблев признал упрёк справедливым и уже открыл рот: извиниться, сказать, что для водки и гостиницы ещё не поздно, иные заведения открыты круглосуточно, и он располагает средствами, позволяющими… — но Золотце остановил его взмахом манжеты. — Не надо. Я ценю, что вы стараетесь. Скажите, у вас найдётся что-нибудь выпить? — Боюсь, только бальзам, который приносил Хикеракли на новоселье… Не совсем новоселье — на заселение. Будете? — Разве у меня есть выбор? Давайте. Вас не затруднит напомнить мне завтра в то время, пока в Петерберге ещё ведётся торговля, приобрести что-либо горячительное кроме… хикераклиевого бальзама? Приблев уверил, что его нисколько не затруднит, но снова не решился спросить: насчёт завтра, и не только — насчёт всего остального. И подтвердить, что Жорж может оставаться столько, сколько ему будет угодно и удобно. Такие вещи, по его мнению, всё-таки следовало проговаривать вслух, но фраза «ты можешь на меня рассчитывать» — ну, пусть через вежливое «вы», «вы можете...» — была поистине неподъёмной. Поэтому после распития бальзама, когда злопамятный Золотце с неподдельным возмущением припомнил совет префекта Мальвина напиться и проспаться, но быстро успокоился и настоял на том, что покупать из горячительного завтра непременно надлежит именно коньяк, и после всех приготовлений и словесной баталии по поводу одеяла (гость выиграл и завернулся в пальто) Приблев, так толком и не сказав ничего внятного, убрался на кухню мыть посуду и доделывать работу — и обнаружил, что находиться в квартире ему неуютно. Это открытие ещё больше выбило его из колеи, и во имя самоанализа и в продолжение традиции он собрался на улицу курить. На цыпочках он пробрался в комнату, даже почти не потревожив рассохшиеся полы, забрал со стола портсигар со спичками и вскользь глянул, как там устроился Золотце. Золотце устроился лицом в спинку того же дивана под тонким лакейским пальто на рыбьем меху — свою привычную верхнюю одежду за день так и не вернул, не до того было. Чувствуя себя беспредельно глупо, Приблев накрыл спящего собственным пальто, чёрным, драповым и очень тёплым, со штейгелевскими эмблемами на пуговицах — его прежде, ещё в годы учёбы, носил Юр. Не одеяло, но сойдёт. И так же тихо вышел. Поскольку гость ничего не спросил, не потребовалось ничего объяснять. Теперь ночь тянулась, снег сыпался, Приблев курил, мёрз, ругал себя за дурную идею выбраться зимой из дома в пиджаке и никак не мог разрешить парадокс: очевидно, что сам он не делает сложившуюся ситуацию лучше даже на бытовом уровне, что сознают все стороны, однако никакого другого варианта, который с гарантией будет более полезен и комфортен его, ну... важному для него человеку, отыскать среди их окружения не представляется возможным. Неприятно, конечно, что всё в таком беспорядке, а он зачастую не в силах связать двух слов, кроме как о полотенцах, тапочках и разрешении позаимствовать запасной бритвенный прибор. И положение его друга, конечно, ужасно скверное. Себе Приблев не льстил и признавал, что на месте Золотца, случись непоправимая беда с его семьёй, он не выдержал бы ещё днём — задолго до эпопеи с Гныщевичем. И то время, которое Золотце провёл, разрешая насущные проблемы Революционного Комитета и, не исключено, создавая заодно ряд новых проблем, — банально прорыдал бы лицом в подушку. Хотя у него понемногу заканчивалась четвёртая папироса — так что, если относиться к делу сугубо прагматически, у его друга была возможность прибегнуть к тому же способу выражения эмоций, как минимум, последние сорок минут. Хорошо, если он распорядился этим временем иначе и действительно заснул. Нормальный ответ нервной системы на стресс. Спасительная мысль, прервавшая замкнутую цепь неразрешимых вопросов, как ни странно, тоже была связана с Революционным Комитетом. Сейчас, когда картина событий стремительно менялась каждые сутки, а то и чаще, такому энергичному человеку, как Золотце, наверное, правда лучше всего с головой погрузиться в общественную работу, вот как получилось с Временным Расстрельным. В сознательном возрасте Приблев пришёл к пониманию того, что похороны, особенно со всеми росскими церемониями, и связанные со смертью поминальные обряды — не только форма прощания с близкими, но и, в известной мере, легитимное деятельное занятие для живых на первое время после утраты. То, чем занято сознание параллельно переживанию скорби. А поле деятельности у них всех просто огромное, еле справляются: никому ничего намеренно добавлять и не нужно. И если Приблев ничего не смыслит в том, как правильно себя вести или какие уместные слова говорить, то он, по крайней мере, способен просто быть. Иногда бывает важно, чтобы где-то просто был кто-нибудь, кому не всё равно. Композиция закольцевалась: к тому же или почти тому же итогу он пришёл прошлой ночью, лихорадочно обдумывая, как подать все страшные новости Золотцу наименее болезненным образом. Никак, на самом деле, — банально оставаться рядом после того, как их сообщил. Не то чтобы этот вывод являлся панацеей от всех бед и трудностей, от его чувства вины, от переживаний самого Золотца, но метод хотя бы показал себя рабочим. Не бывает идеальных друзей, бывают неравнодушные. От пятой папиросы Приблев отказался: от табака и недосыпа начинала тяжелеть голова, а день назавтра предстоял сложный, как всегда в последнее время. Он обернулся на дом — пространственное мышление не входило в число его сильных сторон, и будь его окна на одном из жилых этажей, они бы ничем не отличались для него от соседних. Но они были единственными чердачными — сейчас тёмными, припорошёнными по контуру рамы снегом. Приблев ни разу не видел их с улицы освещёнными, но вдруг подумал, что, может быть, в скором времени увидит. Они оба, может быть, увидят по очереди. От этой мысленной картинки кошмарность ситуации необъяснимо уменьшилась заметнее, чем от всех логических выкладок. Он убрал окурок в портсигар, растёр замёрзшие руки, совершенно не чувствуя пальцев, стряхнул со шляпы наметённый снег и вернулся в парадную. Было что-то около четырёх часов утра.