Та самая из рода Учиха

      — Твою мать, твою мать, твою мать, — отражение в зеркале, как рыба на суше, открывало и закрывало рот, безмолвно повторяя более менее матерные слова, которые по отдельности таковыми не являлись.       Чёрные, коротко стриженные под ёжик волосы выглядывали из-под белых бинтовых повязок. Тусклые угольные глаза на обтянутой кожей моське, что, казалось, вот-вот вывалятся из глазниц, лихорадочно блестели. Высохшая зелёная марля, видимо, исполняющая роль компресса, валялась на белом пододеяльнике.       Сладковатый с горечью привкус на языке вызывал тошноту, а под кожей по всему телу будто ползали черви. Ни встать, ни лечь. Затёкшее тело трясло мелкой дрожью. Воздуха не хватало.       Холодно.       Пустое, окутанное полумраком, помещение, где кроме жёсткого матраса подо мной и тумбочки ничего не было, пахло травами и медицинским спиртом. Рядом с матрасом стоял тазик с какой-то жижей, резко пахнущей, высушивая слизистую носа.       Ненавижу.       Тусклый белый свет пробивался через белые раздвижные японские двери, из-за чего моя тюрьма становилась ещё темнее.       Дышать невыносимо больно. Непонятно где, непонятно зачем. Вопросы мучили пухнущие от непонимания происходящего мозги. Помню только: обшарпанный томик — до которого весьма кстати дошли руки — «Мастер и Маргарита» на том моменте, где колёса электрички отрезали голову Берлиоза; как уронила книгу из-за собственной криворукости, как наклонилась чтобы поднять, а потом ничего. Голова резко заболела, от внезапной вспышки боли. Чтобы приглушить воспоминание о не самом приятном моменте своей жизни, прикусила губу до мяса. Почувствовала пульс под кожей, а после что-то крупными холодными горошинами, пахнущее железом, потекло по подбородку. Боли не было.       На белой простыне появились кровавые капли, что, мгновенно впитываясь, грозились стать небольшими разводами. Кровь отдавала металлом и солью, что весьма резко накладывалось на духоту этого места. Исходя из собственных воспоминаний, мокрая алая жидкость показалась вкусной. Голова кружилась, а мне хреново до одури, будто только что концентрат аммиака занюхнула. У меня была жуткая аллергия на химикаты, из-за чего все строительные и хозтовары приходилось обходить чуть ли не десятой дорогой.       Слишком жидкая.       Сёдзи со скрипом отворились, а сквозь образовавшийся проход просочилась чёрная макушка, а после и сам человек. Силуэт был тёмным, фасад скрыт тенью. Лицо разглядеть проблематично, но возможно. Во всём виноваты белый фон и относительная темнота.       Страшно…       — Саске-тян, — я напряглась, когда по голове прошлась ладонь. Страх уступил место неприязни, ненавижу, когда меня касаются незнакомцы, особенно моих волос. Волосы - это святое. И совершенно все равно, что через прикосновения этой женщины я чувствую потревоженные корни волос. Они были сухие и ломкие, от того и колючие.       Я снова укусила себя за губу, только на этот раз со внутренней стороны. Лёгкие щипки зубами за горячую плоть заставляли пищать нервные окончания, благодаря чему я могла отвлечься от своего дискомфорта. Где-то глубоко в том месте, что называют душой, мне науськивали усыпить чуйку и ловить кайф. Когда ещё выпадет такая возможность. От отвращения к собственным мыслям скрутило желудок.       Противоречиво.       Это ведь странно, когда противно от чужих прикосновений, а тут всё наоборот: хочется поддаться, хочется довериться, как вшивая псина, жадная до ласки, утопаешь в нежности взгляда чужого человека, размякнув так, чтобы где-то на задворках сознания мелькнула мысль — тебя приручили.       Об опасности кричали угольные глаза, что из-за полумрака казались ещё темнее, где-то в затылке ревело, клацая внутри острыми клыками, а потом затихало, а после разгоралось вновь холодное пламя жгучими всполохами. А вот от самой женщины веяло чем-то тёмным, тоскливым. Мне же было противно из-за того, что именно сейчас и растекалась горечь в чужом материнском взгляде. Этот взгляд ни с чем не спутаешь - от него все нутро ноет и свербит. Будто снова моя мать расстраивается или грустит, заставляя чувствовать себя виноватой, и плевать, совершенно я не при чём или действительно косячу. От чужих эмоций жгло глаза, под кожей что-то ползало.       Сердце разрывало на части, в животе завязался тугой узел. Отчаянно хотелось расшибиться о стенку, сделать что угодно! -лишь бы на меня не смотрели, как на покойника.       Раздробленная мешанина неопределённости давила, находясь совсем рядом, непозволительно близко, обволакивая своим естеством, и не позволяла за него ухватиться. Поднимался какой-то протест, будто отталкивание полюсов магнита в разные стороны. В результате я пропустила момент, когда меня действительно могли сломать пополам в объятьях, укладывая обратно на футон. Она сдерживала свои порывы, расслабив хватку, уже касаясь невесомо, нежно, почти трепетно.       Я снова лежала на холодном матрасе, ловя беспокойный взгляд, до сих пор ощущая крепкую хватку на своём туловище. Она одними объятьями пересчитала мне все кости, как палочками по ксилофону. Теперь, какое-то время спустя даже не смотрела, опустив свою чёрную макушку. Она поковырялась в кармане передника, прикладывая к до сих пор окровавленной губе носовой платок. Уже не кровоточит, но следы остались, а на пододеяльнике не несколько капелек, а целое пятно. Мне запомнилось то, что он был белым с зелёными краями. Она же поджимала губы. Что же тебе нужно, женщина?       — Как же ты нас напугала! Но теперь будет всё хорошо, тебя никто не тронет, мама обещает.       На этот раз с её стороны не было попыток придушить, пересчитав мне перед этим все косточки.       Женский голос успокаивающе шелестел, как песок. Мягкие и тёплые, пусть и грубые с натёртыми мозолями ладони, теребили меня за тонкие маленькие пальцы, уволакивая куда-то на спокойное илистое дно, где никого и ничего нет, водоросли, растущие на этом дне, нежно укутывали в тревожный кокон спокойствия, а прохладная вода призывала к расслаблению. Тело до сих пор предательски потряхивало, а мысли не желали собираться в кучку.       — Я знаю это, — первые, действительно первые, сказанные вслух слова, напугали меня ещё больше. Мозги куда-то утекали, хотя и особо страшно уже не было. Это, ведь, просто сон... просто очень правдоподобный сон. Осталось только проснуться... От собственных увещеваний стало действительно спокойно. У меня всегда был скрипучий и надломленный голос, иногда даже противный, после долго молчания. Впрочем, как обычно.       У этой женщины на последних словах сжалось, напряглось всё тело, она шумно и прерывисто вздохнула, сведя брови к переносице. С чего бы это. На миг, через дымчатую поволоку мне показалось, что её глаза блеснули красным, а потом вновь стали такими же чёрными. Жесть, когда кажется креститься надо, а рука только подрагивает. Хотя у меня бы всё равно не получилось. Я же, проваливаясь куда-то далеко, проскрипела, под всеобщий напряг радуясь тому, что это только сон: — Наверно, это чья-то злая шутка? Действительно злая шутка. Вот теперь точно не до шуток. Женщина нежно огладила моё лицо, пугая своим напускным спокойствием, а потом вылетела из комнаты, будто ошпаренная, громко хлопнув сёдзи. Сон как рукой сняло. По полу замелькали тени, бесшумные шаги и женское шипение, от которого у меня волосы зашевелились на затылке:       — Это всё ты виноват!       Звук битой посуды разрезал тишину. От каждого бряка целых и стука осколков керамических тарелок о деревянный пол — я была точно уверена, что это тарелки, только они так бьются — я морщилась. По ушам будто ножом полоснули и холодной ложкой прокрутили для закрепления эффекта. Хотелось закрыть уши руками, но они не слушались от слова совсем, а по лицу текли слёзы.       Трясло, хотелось скрутиться в калачик, но выходила только дрожь. Накал эмоций сходил на нет, а тело никак не отходило, его сводило судорогой. Оно будто умирало, а я смотрела его глазами, ощущая себя где-то со стороны. Меня будто всё больше и больше затягивало в него. Странное ощущение. Будто ты и не ты, и чувствуешь это как нельзя отчётливо.       И это, блять, точно не сон.       Где я чёрт подери?!       А дальше, что дальше, я не особо помню...