linger on

      Пыль поднялась в душный спёртый воздух. Фил почувствовал, как нарушается эта застоявшаяся мускусная завеса. Он смотрел на танец крошечных пылинок в свете вечернего солнца, который просачивался сквозь единственное крошечное окно в этой комнате.       Он никогда не понимал этого. Почему, имея возможность сделать абсолютно всё, что только может пожелать душа, его родители решили спроектировать комнату, из которой практически невозможно увидеть внешний мир? Если бы он не был тогда ещё маленьким мальчиком, то сказал бы им, чтобы они сделали всю стену окном. Застеклили от пола до потолка, чтобы в комнату могло проникать как можно больше света.       Он больше не заходит в эту комнату. Даже сейчас не зашёл, просто стоял в дверях, опёршись на косяк и наблюдая, как его брат проводит пальцами по вещам, которые будто застряли во времени. Казалось, если их не касаться, то можно было игнорировать причину, по которой ими больше не пользовались.       Мартин повернулся к нему. Коробка у его ног была уже наполовину заполнена старыми скетчбуками их отца.       — Так ты мне поможешь?       Фил оттолкнулся от косяка и зашёл в комнату. Ему казалось, словно воспоминания в ней можно было почувствовать физически. У него спёрло в груди, и он неловко остановился. Покачал головой. Он знал, что не готов к этому моменту, ещё когда его попросила об этом мама. Хоть она и пыталась его успокоить, сейчас он с болью понимал, что был прав. Он не готов к этому. Абсолютно.       Только благодаря тому, что они всю жизнь знали друг друга — по крайней мере, всю жизнь Фила, — Фил смог уловить легкое раздражение, которое мелькнуло в непринужденном выражении лица Мартина.       — Круто, — сказал Мартин. — Круто. Хорошо.       Фил не мог винить его. Это не работа Мартина, чтобы он делал её в одиночку, тем более ему было точно так же больно. Но Мартин был старшим братом, а Филу чертовски необходимо на пару минут снова стать ребёнком. Поплакать крокодильими слезами, пока мама не скажет Мартину сделать всю работу за Фила, потому что он слишком расстроен.       — Мне просто… нужно выпить кофе, — сказал Фил, цепляясь за первую мало-мальски правдоподобную отговорку, которую смог придумать. — Я сейчас.       Пять минут. Он соберётся с мыслями за пять минут, а потом вернётся. Он повернулся и пошёл к двери, слишком быстро, не глядя перед собой. Он едва слышно матерится, случайно ударившись ногой об угол стола. С него слетела коробка, все бумаги из которой выпали и разлетелись по полу.       Это всё тоже рисунки, но не его папы. Не совсем. И да, и нет. Эти рисунки покрыты закарлючками, на них нацарапаны примитивные человечки в супергеройских плащах и коты со смешными кривоватыми ушами.       — Ого, — сказал Мартин, наклоняясь над ними и поднимая один из листов. — Не могу поверить, что он их не выбросил.       Фил сделал то же самое. Его пальцы коснулись одного из рисунков. Это аккуратно выведенный контур собаки, который был по-детски раскрашен.       — Я и забыл, что он делал это. Рисовал для нас раскраски.       Улыбка Мартина стала туманной.       — Он рисовал нам всё, что мы просили.       — Почти, — сказал Фил. — Мне он иногда отказывал. — Мартин рассмеялся в ответ.       — Признайся, иногда ты хотел порисовать довольно стрёмные вещи.       — Я просил у него, чтобы он нарисовал всю нашу семью, а ещё моих выдуманных друзей, которые жили у нас в саду и выходили со мной поиграть под луной. Мама услышала это и едва не потеряла сознание. Вроде бы. — Фил улыбнулся. — Интересно, а она ещё помнит эту историю?       Выражение лица Мартина медленно потускнело.       — Надеюсь, что нет. Не думаю, что нам нужно ещё больше призраков в этом доме.       — Да, — тихо ответил Фил.       Он решил не говорить, что было бы неплохо, если бы призраки были настоящими, потому что тогда они хотя бы смогли ещё раз увидеть их отца.       Он встал, стряхнул пыль с коленей.       — Я не могу… — начал он, глядя на эти драгоценные артефакты детства. Он не смог закончить мысль, хотя это было не так важно.       — Я знаю, Фил, — сказал Мартин. — Иди. — Он не злился. Скорее, был разочарован, но тем не менее он всё равно защищал его, как любой старший брат. — И сделай мне тоже кофе, пожалуйста.       Фил кивнул. На его губах зудело извинение, но слова не формировались, будто боялись привлечь ещё больше внимания к их всеобщей трагедии.       Он спустился вниз, где было слышно, как мама копошится на кухне. Она была удивлена увидеть сына так быстро после того, как дала ему задание, но она, как и Мартин, не показала своего недовольства тем, что он не мог ничего сделать. Её выдавали лишь нахмуренные брови и тонкая линия губ. Она стояла возле плиты, вокруг её талии был нацеплен фартук, а в руке угрожающе покачивалась деревянная ложка, с которой капал густой тёмно-красный соус. Он решил не спрашивать. Мама и в лучшие дни не очень хорошо готовила, а сейчас между ними повис слабый запах сгоревшего сахара.       Он постарался ей улыбнуться, но был уверен, что именно это выдало его чувства. В этой улыбке не было даже намёка на искренность, поэтому он быстро отвернулся и ухватился за чайник, наполняя его водой.       — Чаю? — спросила она. Фил помотал головой.       — Кофе.       — Фил, — она цокнула языком. — Уже почти вечер, ты потом не уснёшь.       Его это не волновало. К тому же, он решил не говорить ей, что сон редко посещал его за эти последние месяцы, с тех пор как… С тех пор как он бросил свою квартиру в Манчестере и вернулся домой в какой-то нелепой попытке обеспечить маме комфорт и утешение. Потому что стало только хуже. Спать в той же комнате, в которой он вырос, было слишком тяжело, и он знал, что этого не могли не заметить.       Он не хотел говорить с ней о его чувствах. Он хотел делать вид, что их не существует, или что не существовало причины, по которой он их испытывал. Вместо этого он позволял ей готовить для него, стирать его бельё и в общем заботиться о нём как в детстве.       — Я буду в порядке, — сказал он, доставая из шкафа растворимый кофе. Его взгляд зацепился за папину любимую чашку, которую они с Мартином разрисовали пальчиковыми красками миллион лет назад.       Может, призраков и нельзя было увидеть, но он знал, что они всё равно жили в этих стенах.       Она подошла к нему и стукнула его по руке.       — Хотя бы возьми тот, что без кофеина, — она потянулась за синей банкой, не дав ему достать красную. Он не спорил — всё равно он пил кофе ради вкуса, а не ради прилива энергии.       Хотя в данный момент он хотел выпить кофе исключительно ради того, чтобы отвлечься. Он снова улыбнулся ей, в этот раз вкладывая в улыбку искреннее тепло. То, что ему уже было за тридцать, не означало, что он не мог иногда позволить кому-то за собой поухаживать.       Она взъерошила его волосы, укладывая чёлку на одну сторону.       — Ты нормально себя чувствуешь, милый?       — Нормально, насколько это возможно, — ответил он, стараясь звучать одновременно и правдиво, и беззаботно. Она ведь его мама, поэтому поймёт, если он солжёт. — А ты?       — Я… — она посмотрела на кипящий соус и вздохнула. — Я просто себя чувствую.       Он слышит в её голосе тихое поражение и он это просто ненавидит. Он видел, как она натягивала улыбку на лицо, пока в её глазах стояли слёзы, каждый раз, когда за эти шесть месяцев к ним заходил кто-то, пусть и с добрыми намерениями.       Он обнял её за плечи. Мама казалась слабее, чем раньше, и от этого ему захотелось обнять её ещё крепче. Она положила голову ему на плечо и позволила себе побыть так ещё несколько мгновений, а потом отстранилась.       — Мартин тоже попросил кофе, — вспомнил Фил.       Кэт вздохнула и помотала головой.       — Сделай ему тоже декаф, а то вы оба будете полночи бегать по дому, как когда вы ещё были маленькими мальчиками.       Фил помнил такие ночи немного иначе, но от ностальгии он всё равно слабо улыбнулся. Чаще всего, Фил будил Мартина своими вопросами и рандомными мыслями, которые появлялись у него в голове и не давали уснуть. Или, когда они уже были постарше, он слышал, как Мартин крался по дому, чтобы забрать из коридора телефон и разговаривать с девчонками у себя в спальне.       Фил был несносным младшим братом. Он должен Мартину ещё не один кофе за то, что тот его терпел всё это время.       — Фил, — осторожно сказала мама.       Он понял, что слишком долго смотрел в чашку. В ней плавали неразмешанные гранулы, так что он взял ложку и начал мешать, наблюдая, как вода окрашивается и превращается в кофе. Он потянулся за чашкой для Мартина, избегая воспоминаний с пальчиковыми красками.       С двумя чашками кофе в руках, он уже приготовился собраться с силами для того, чтобы вернуться наверх, как мама спросила его:       — Как думаешь, за несколько часов вы ту комнату упакуете?       — Эм…       — У нас будет семейное собрание, — выпалила она с таким видом, будто слишком долго боролась с собой и наконец-то смогла это сказать.       — Ла…дно… — Он посмотрел на неё с неприкрытым удивлением.       — Скажи своему брату. И попроси его передать Корнелии. — Она вытерла руки о фартук и повернулась лицом к кастрюле с булькающей жижей. — Пожалуйста.       Сердце Фила заколотилось, но он видел, что возражения она сейчас не примет, поэтому пробормотал что-то утвердительное и неуклюже потопал из кухни.       Кофе расплескался из обеих чашек, когда он поставил их на стол у его крошечного окна. Он сел на стул и притянул ноги к груди. Он не хотел больше притворяться, что может существовать хоть какая-то параллельная вселенная, в которой он будет помогать убирать вещи его папы в коробки, из которой они вряд ли потом когда-либо будут доставаться.       — Твоё здоровье, — горько сказал Мартин, осторожно делая глоток из своей чашки, с которой капал кофе.       — Мама сказала, что у нас будет «семейное собрание», — он показал в воздухе кавычки. Мартин нахмурился.       — И что эта херня должна означать?       — Я был слишком напуган, чтобы спрашивать. Она хочет, чтобы и Корн там была. — Мартин нахмурился ещё сильнее.       — Она сейчас в городе.       — Мама выглядела очень решительно, — Фил пожал плечами.       Мартин поставил чашку на мокрое кольцо из кофе, которое она оставила на поверхности стола, и задумчиво осмотрел комнату.       — То, что она попросила нас этим всем заняться, и правда показалось странным…       Фил кивнул в ответ.       — Я ненавижу это всё.       — Я знаю, приятель.       «Это страшно, — хочет сказать Фил. — Мне страшно».       Если бы он был ребёнком, он бы сказал. Он отдалённо помнил каково это, чувствовать себя в безопасности, будто бы люди, что были рядом, могли избавить его от всех страхов. Его мама, от которой пахло этим тёплым маминым запахом. Мартин, который всегда был старше, выше, смелее. Его папа… сильный, который мог поднять Фила в воздух, будто бы он ничего не весил и позволить ему взглянуть на мир с высоты его плеч.       Сейчас он взрослый и он смотрит на Мартина и видит такой же страх на его лице. Он не хочет добавлять к нему ещё больше страха, поэтому он потёр своё лицо руками и вздохнул.       — Ладно, — сказал он. — Давай постараемся всё это упаковать.

***

      Фил чувствует себя вымотанным морально и физически к тому моменту, как они решают закончить на сегодня, хотя прошло не больше часа. Он готов ненадолго избавиться от ощущения, будто в его желудке застрял огромный валун. Он готов выслушать всё, что хочет обсудить его мама.       Рядом с Корнелией было хотя бы получше. Она излучала успокаивающую ауру, рядом с которой Филу нравилось находиться. Если бы ему хоть немного нравились девушки, он бы позавидовал Мартину, что тот нашёл её первый.       Хотя так было даже лучше. Если бы он постарался передать это чувство словами, он бы сказал, что она ему как сестра. Они не раз разговаривали до глубокой ночи — обычно, когда Мартин и Кэт вдвоём занимались тем же в другой комнате.       — Хорошо, — сказала Кэтрин, заходя в комнату. Она держала в руках очень много папок, а на голове были её очки для чтения. Её лицо выглядело ужасно, ужасно уставшим, а ещё так, будто бы она недавно плакала. — Нам нужно обсудить кое-какие вопросы.       Фил не мог придумать ничего, что было бы хуже чем то, через что уже прошла их семья. Но от тона её голоса валун в его желудке становился всё тяжелее.       — Ты ведь не хочешь сказать, что ты тоже больна? — выпалил он. Она посмотрела на него с резким удивлением.       — Нет, милый, нет, нет… я в порядке.       — А… — Фил опустился на свой стул, чувствуя лёгкое облегчение.       — Я не больна, — сказала она, — и никто из вас тоже. И в этом вся проблема.       — Проблема? — спросил Мартин, озвучивая мысли Фила. — Почему вдруг это проблема?       — Потому что мы живём сейчас так, будто бы больны.       В комнате повисло молчание. Фил посмотрел на Мартина, который смотрел на него в ответ с таким же испуганным выражением в глазах.       Они не говорили об этом. Фил считал, что это уже считалось их негласным правилом. Они были в трауре. Вместе разделяли своё горе, вместе переживали афтершоки. Конечно, это и не должно было быть весело.       Тишину прервала Корнелия:       — Что вы хотите сказать, Кэт?       — Я хочу сказать… всему есть предел, — она многозначительно посмотрела на Фила.       Честно говоря, он считал, что это, чёрт возьми, нечестно.       — И что это должно означать? — ощетинился он.       Не дав ей ответить, Мартин показал на папки, которые мама положила перед собой на стол.       — Что в них?       — Так, успокойтесь, успокойтесь, — она снова посмотрела на Фила. — Это всё ради вашего блага, — она перевела взгляд на Мартина. — Ради вас обоих.       — Что это, мам? — спросил Мартин, в вечно спокойном голосе которого слышалось раздражение. Это втайне немного утешило Фила.       — Я продаю компанию, — ответила она. — А вы все переезжаете.       Ещё одно затяжное молчание повисло между ними. В этот раз Фил не смотрел на брата. Он продолжал смотреть на маму, пытаясь успокоить поднимающуюся внутри него волну слепой паники.       — Ты нас выселяешь? — наконец спросил Мартин.       — Я бы не назвала это так.       — Ты лишаешь нас права тут жить?       — Я ведь не собираюсь собрать ваши вещи и выставить вас за дверь—       — Она папина, — перебил её Фил, чувствуя, что все взгляды в комнате устремились на него. — Ты не можешь продать компанию. Папа её построил.       — Мы её построили, — исправила она Фила. — Она настолько же моя, насколько и была его. И мы не для того её строили, чтобы наши дети были несчастными.       — Мы не несчастные, — автоматически ответил Мартин. Рот Кэт превратился в тонкую линию.       — Сколько лет ты мне рассказывал о том, как ты счастлив заниматься работой, которая не заключется в том, чтобы сидеть за столом и разбирать бумаги? И чем ты занимаешься сейчас?       — Это… другое, — постарался ответить Мартин. Корнелия взяла его за руку и крепко сжала. — Это семейный бизнес.       — Нет. — Кэт покачала головой. — И он никогда не должен был им становиться. Это наш бизнес — мой и вашего отца. И даже не пытайтесь сказать мне о том, что «он бы этого хотел». Ваш отец никогда не планировал передавать вам этот бизнес — только если бы кто-то из вас действительно этого захотел. И вы не хотите. Ни один из вас. Иначе вы бы проявили к этому интерес ещё десять лет назад.       Никто не мог с этим поспорить. Единственные воспоминания Фила о работе его отца заключались в том, что иногда его в детстве против его желания брали с собой на папин склад.       — И, если я буду с вами честна, — выдохнула Кэт, — я тоже больше не хочу им заниматься.       — Ты не можешь, — прошептал Фил.       Её выражение лица смягчилось, когда она посмотрела на него, но голос ещё оставался решительным.       — Я могу, и я это делаю. Сначала я хотела попросить вас, мальчики, чтобы вы в это не вмешивались и разобраться с этим сама. Но я больше не хочу. Ваш отец любил этот бизнес, а я любила его, потому что он был чем-то, что мы создали вместе. Он был чем-то, что позволило вам двоим жить хорошо и счастливо.       — У тебя уже есть покупатель? — спросил Мартин, чьи мысли уже крутились вокруг того, что будет дальше.       Фил был уверен, что Мартин сказал бы, как это нелегко, но он всё равно видел, как быстро тот взял себя в руки, пока он сам изо всех сил сражался с подступающей панической атакой.       — У меня есть список кандидатов, которые заинтересованы в том, чтобы его выкупить, — сказала Кэт. — Нам нужно будет просмотреть все предложения и решить, какую сделку мы хотим заключить. Я хочу гарантии, что все текущие работники останутся при работе ещё хотя бы на пять лет, и что их не лишат премии и повысят зарплаты.       Фил закрыл глаза. Эти слова звучали слишком легко от неё, будто она и правда всё продумала, и от этого всё становилось ещё реальнее. В его груди стало совсем тесно, он чувствовал, что он не может вдохнуть достаточно воздуха. Но для его вопроса воздуха хватило.       — Почему тогда ты нас выселяешь? — спросил он, не дав Мартину задать какой-то вопрос. — Ты ведь не собираешься и дом продавать?       Они все снова посмотрели на него. И как же он ненавидел это чувство.       — Нет, нет, я не могу… я не могу так поступить. Но и оставаться тут я больше не могу. Мы поедем в путешествие — я и ваша тётя. Сначала во Флориду, а потом, наверное, в какой-нибудь тур по Америке, если захотим. Я просто не хочу оставлять вас в этом доме просто так. Это просто тянет вас назад. Это тянет нас всех назад.       Фил был уверен, что если он откроет рот, чтобы ответить, его либо вырвет, либо он расплачется. Поэтому он решил ничего не отвечать.       — Он бы этого хотел, Фил. — Из её голоса пропала вся резкость. — Он бы не хотел, чтобы вы все торчали в этом доме, забив на свои мечты и цели ради того, чтобы ухаживать за мной.       — Всё совсем не так—       — Это всё неправильно. Просто неправильно. Нам всем нужно залечить свои раны. — Она грустно улыбнулась ему. — А здесь этого просто не сделать.       Он не может говорить. Он не может дышать. Если бы он смог, он бы сказал ей, что у него нет никаких целей. Он не забивает ни на что, потому что он чувствует, что у него и так уже всё отобрали: его маму, его брата, дом, в котором они все вместе выросли. Это всё, что у него оставалось, а теперь она лишает его и этого.       — Может, так будет хорошо, — тихо прошептал Мартин, и Фил повернул голову, чтобы посмотреть на них с Корнелией. В их глазах блестела надежда. Мартин не смотрел на Фила, и он знал, что это было специально.       — Конечно это будет хорошо, — ответила Кэт. — Вы взрослые мужчины. Вам нужен свой дом.       — Ты просто хочешь забыть, — прошептал Фил. Он чувствовал себя крошечным и безумно одиноким. — Ты хочешь собрать всё, что от него осталось, продать и забыть.       Он был слишком взрослым, чтобы так говорить. Он знал это, но забирать свои слова обратно он не собирался. Его мама покачала головой.       — Я хочу забыть обо всей этой печали, милый. Я хочу поехать в Америку, почувствовать тепло, увидеть солнце и вспомнить всё, что он любил.       Фил хотел спросить, может ли он поехать тоже, сбежать вместе к ней к солнцу. Чтобы не чувствовать это чёртово одиночество. Но он не спросил. Какое-то крошечное чувство гордости подкралось изнутри и засело в горле вместе с этим вопросом. Она не зовёт его с собой. Она хочет сделать это одна и хочет, чтобы он тоже побыл сам с собой.       — Сколько у нас времени? Ты ведь это всё придумала, не дав нам и слова сказать, может, ты уже решила, в какой день нас выставить за дверь? У нас есть время собрать вещи, или ты уже купила нам билеты на поезд?       Он знал, что это было грубо. Он и правда почувствовал свою вину за слезы, которые брызнули у неё из глаз. Разумная часть его мозга знала, что ей было тяжело и без его неконтролируемых эмоциональных выбросов.       Но он не мог ничего с этим поделать. Внутри него было слишком много чувств, и в данный момент они все были плохие.       Ему ответил Мартин. Он звучал удивлённо и, пожалуй, разочарованно. Он бросил лишь короткое «хватит», но этого было достаточно.       — Вы можете оставаться тут столько, сколько вам нужно, — Кэт звучала очень тихо и побеждённо.       — Ладно. — Фил встал на ноги. Если его вынуждают снова вернуться в это ужасное состояние, то почему бы не удалиться в свою комнату?       Он сидел на кровати и понимал, что ему больше тут не рады. Он будто смотрел на всё новыми глазами. Он разглядывал ужасный зелёный ковёр и обшарпанные голубые обои, которые он сам выбирал — родители хоть и подразнивали его за выбор, но позволили всё это приобрести. Его папа сам клеил эти обои. Эта комната была уродливой, она была напоминанием полного отсутствия вкуса у Фила в доподростковом возрасте — но это была его комната. Это был его дом, и он ещё не был готов его покидать.       Он не был готов выходить в мир без отца. Он признался себе в этом. Дело было даже не в заботе о матери или попытке держать бизнес на плаву. Дело было в нём — в его горе, в его страхе. Жить в этом доме означало не думать о том, как двигаться дальше и управлять жизнью, которая кардинально изменилась.       Он вытащил телефон из кармана, проигнорировав сообщение Мартина о том, чтобы он спустился вниз и извинился. Он выключил его, разделся до белья, выключил свет и заполз в кровать. Он решил не думать об этом ещё хотя бы одну ночь.