Обет (1630)

      — Брат! Брат! — услышал Мурад радостный возглас. В следующий миг его обхватили две пары рук и начали тянуть из стороны в сторону. Он не сдержал ответной улыбки, разве что та вышла глуповатой: он понятия не имеел, что впечатлило младших братьев.       — Касым? Ибрагим? — усмехнувшись, тихо спросил Мурад, как только ему удалось высвободиться из шуточного захвата, и в излюбленной манере спрятал руки за спину. — Что случилось, почему вы такие радостные?       Братья не ответили — вместо этого переглянулись и дружно пихнули друг друга, будто не зная, кто из них должен говорить. Мурад накренил голову, поочередно всматриваясь в сверкающие пары глаз.       — Касым? Ты не расскажешь? — он решил обратиться к старшему из них, потому что знал: иначе игра в гляделки может затянуться надолго.       Касым неловко, все еще улыбаясь уголками рта, откашлялся. Ибрагим бросил на него неуверенный взгляд, но его губы были поджаты так, словно он был готов залиться беззаботным смехом в любой момент.       — Брат, — наконец сказал Касым, и его голос задрожал от нетерпения. — Только что брат-повелитель позвал нас к себе и велел передать радостную весть.       Мурад приподнял бровь. Он видел Баязида сегодня утром, когда заходил проведать его и пожелать успехов на заседании Дивана. Брат выглядел отнюдь не радостно, а так, словно колебался перед ответственным решением. И это никак не вязалось с некоей радостной вестью.       — И что это за весть? Почему брат-повелитель не сказал мне сам?       — Это… касается нас троих, — улыбнулся Касым, глядя на брата исподлобья. — Наш повелитель принял решение. Валиде возвращается во дворец.       Ибрагим захохотал, подбежал к Касыму и обхватил его за плечи. Тот в свою очередь положил ладонь на тыльную сторону ладони младшего и резво усмехнулся. Мурад бессмысленно прожигал взглядом пространство между ними, но перед глазами до сих пор стояли их искренние, по-детски невинные лица. А потом до него дошло.       Сердце Мурада пропустило удар.       — Брат? — спросил Ибрагим, наивно улыбаясь. — Брат-повелитель ведь разрешит нам встретить валиде у въезда в столицу? Я уже вырос, я буду сопровождать ее до самого дворца!       Мурад молчал. В замешательстве он прошел дальше, к парапету, и воззрелся на раскинувшуюся Порту. Теплый мельтем дул с пролива, развевая кудрявые волосы.       В голове образовался ворох мыслей, и Мурад не мог понять, что чувствовал. Где-то на периферии сознания замер знакомый, но нечеткий силуэт, и мерещился что-то ласково шепчущий голос. Изящные руки бережно поглаживали маленького Мурада по щекам. Он отдался этим рукам, притягивая силуэт ближе, ища успокоения, и с надеждой вгляделся в размытые черты красивого лица. Но вместо ожидаемого тепла объятий получил лишь могильный холод.       Мурад почти незаметно пошатнулся и медленно поднял веки.       — Брат? — позвал Касым откуда-то сзади. Когда Мурад развернулся, то наткнулся на внимательный взгляд карих глаз. — Ты… ничего не скажешь?       Губы Касыма нервно дернулись, он явно не знал, какие слова подобрать. Как всегда проницательный, он осторожно присмотрелся к неестественно ссутулившемуся, растерянному Мураду, к его остекленевшим глазам. И, видимо, сделал для себя какой-то вывод. Потупив взгляд, он сложил руки перед собой и отошел назад.       — Ибрагим, — поджав губы, он развернулся к недоумевающему младшему брату и ласково потрепал его по голове. — Нам лучше вернуться к себе.       Ибрагим непонимающе нахмурился.       — Но валиде…       — Брат сейчас не в настроении, — мягко перебил его Касым. — Мы поговорим с ним позже. Давай.       Положив руку Ибрагиму на лопатку, он неторопливо подтолкнул его к выходу. Ибрагим послушался, но на его лице застыло детское замешательство. Вместе братья покинули балкон. Напоследок взгляд Касыма задержался на не сказавшем и слова Мураде, и мгновением позже тот остался один.       Ему показалось, что взгляд младшего брата был обвиняющим.       Расстегнув верхнюю пуговицу кафтана, Мурад резко втянул влажный прохладный воздух и оперся на несущую колонну. На душе было пусто, так, словно вместо нее в груди было серое пожарище. Несколько минут он безуспешно пытался подобраться ближе к затерявшемуся в глубинах разума силуэту. Тот был все таким же размытым, неявным, и напоминал запылившуюся статую. Когда Мурад смотрел на статую искоса, ему даже казалось, что она двигалась, повторяя движения из античной героической драмы, но стоило ему присмотреться — он понимал, что это всего лишь холодный, бездушный мрамор.       И он старался не присматриваться.       Эхом пусть и тяжелых, но по-своему счастливых времен мимо него пронесся женский смех, холодные руки статуи погладили его по щеке и прижали к себе.       «Я всегда буду рядом, мой Мурад», — сказала статуя.       «Не верь никому, кроме меня, мой Мурад», — сказала статуя.       «Я не могу остаться, мой Мурад», — сказала статуя.       Размытые черты красивого мраморного лица изображали глубокую печаль — по крайней мере так показалось Мураду, когда он протянул еще детскую руку вперед, в надежде вернуть. Но к нему не обернулись. Знакомый, нечеткий силуэт удалялся, оставляя его в саду роз.       И он почувствовал.       Почувствовал обиду, гнев, отчаяние. Почувствовал, как растревоженные воспоминания пробивались сквозь выстроенную им стену, как теплый мельтем превращался в суровый лодос. Он крепко сжал перила, так, что мышцы заныли от напряжения. Горечь застилала глаза, но он был недостаточно слаб для того, чтобы выпустить ее на волю.       — «Валиде возвращается во дворец», — вторил Мурад Касыму, словно одержимый.       Чтобы унять злость и больно бьющееся сердце, он глубоко вдохнул.

***

      День, когда все изменилось, был совершенно обычным. Мурад беззаботно скакал по дворцу с деревянным мечом, делая вид, что с трудом догоняет совсем еще маленького Касыма. Ноги младшего брата неуклюже заплетались, и он то и дело налетал на суетящихся аг и наложниц, чем вызывал их потешные вскрики. Тогда Мурад подхватывал Касыма и подолгу щекотал, прижимаясь щекой к макушке. Вскоре тот начинал ныть и всхлипывать (впрочем, не прекращая смеяться), и Мурад сменял гнев на милость, отпуская его. Однако, не успев отойти от сладкой пытки, Касым вновь бросался вперед: думал, что сумел перехитрить глупого старшего брата. Так они всегда и добирались до ташлыка, где их встречал верный слуга их матери — Хаджи-ага.       Снисходительно улыбаясь, он произносил:       — Доброе утро, шехзаде. Ваша валиде ждет вас к утреннему приветствию.       В ответ на эту неизменную фразу Мурад, как правило, размашисто кивал и, беря Касыма за руку, шустро пробирался через наполненный девичьими голосами ташлык, где поднимался на второй этаж — к покоям валиде. Не прибегая к помощи служанок, он отворял двери сам. Разумеется, зная, что валиде оповестили о скором приходе сыновей.       Она всегда сидела на тахте, расположенной у зеркала, и читала, пока наложницы довершали прическу на ее голове и водружали изящную тиару. Ибрагим лежал в кроватке и внимательно изучал подвешенные над головой деревянные игрушки. Когда Мурад и Касым заходили, то Кёсем-султан откладывала книгу и велела наложницам удалиться. Она сдержанно улыбалась и протягивала руку для поцелуя, а затем поочередно проводила ладонью по лицам сыновей и желала им доброго утра. Часто они завтракали все вместе; за подобными завтраками Мурад делился своими достижениями в учебе и тренировках, не забывая шутливо преувеличивать и достижения Касыма, на что тот забавно задирал голову. Тогда Кёсем-султан смеялась — и этот смех невольно заставлял Мурада щуриться и глупо улыбаться.       Он всегда покидал покои матери первый: его занятия начинались раньше, поскольку Касыму только исполнилось четыре и учителя щадили его. Мурад же, достигнув семилетнего возраста, был вынужден приступить к более серьезным дисциплинам, к тому же после обеда он дополнительно обучался стрельбе из лука и бою на саблях. Поэтому зачастую он завидовал беззаботности младшего брата.       После ранней смерти отца и восшествия Баязида на престол жизнь Мурада, как первого наследника, стала слишком запутанной. Мало того, что он не знал, как теперь вести себя в присутствии Баязида, с которым был почти ровесником, так еще излишняя внимательность и дотошность учителей донимали его настолько, что он часто противился и упирался. Разумеется, после сталкиваясь с последствиями: Гюльбахар-султан, валиде Баязида, бросала на Мурада странные, цепкие взгляды, от которых ему становилось не по себе; а Баязид, словно это не он до смерти отца вместе с Мурадом сбегал из дворца и прятался на торговой площади, как заведенный повторял об обязанностях наследника и ответственности. Но Мурад не жаловался. Он понимал, что все изменилось, и поэтому проводил время с Касымом. К счастью, тот в силу возраста не был слишком озабочен правилами.       Бывало, Мурад подговаривал младшего брата ждать его у дверей покоев, где первый обучался искусству каллиграфии у престарелого Али-аги, и при удачном стечении обстоятельств братья сбегали в сад. За пределы дворца теперь было не выбраться: Гюльбахар-султан расставила стражу по всему периметру, и однажды Мурада и Касыма уже поймали. Поэтому они ограничивались дальней частью сада, где прятались за липовыми изгородями и сочиняли нелепые истории, сидя под раскидистыми фруктовыми деревьями. С собой они умудрялись проносить деревянные мечи и охапку сладостей.       Так было с тех пор, как Баязид стал султаном. Так должно было случиться и сегодня. Однако Мурад сразу заподозрил неладное, когда Хаджи-ага вместо привычного теплого приветствия бросил напряженное:       — Идемте, шехзаде. Вашей валиде нужно с вами поговорить.       Впервые на памяти Мурада наложницы при виде него отворили двери сами. Войдя в покои, он увидел Кёсем-султан стоящей спиной к нему и Касыму. Она смотрела в зеркало, но в то же время словно никуда: ее ничего не выражающий взгляд бродил по собственному отражению. Только оклик Мурада заставил валиде обернуться. Настороженный, он не заметил, как выпустил руку Касыма и подошел ближе. Двери со скрипом закрылись.       — Валиде? Доброго вам утра, — повторил он и бегло осмотрел задумчивую Кёсем-султан. У него появилось ощущение, что она уже давно встала, потому что весь ее вид кричал об усталости.       — Проходи, мой Мурад, — прикрыв глаза, сказала Кёсем-султан. Затем она посмотрела на Касыма, и взгляд ее посветлел: — Касым. Мой львенок, иди сюда.       Мурад проследил за взглядом валиде и тоже невольно улыбнулся: словно почувствовав неладное, Касым сперва насупился, и его щечки выпирали еще более забавно. Но, стоило ему очутиться в объятьях Кёсем-султан, он быстро успокоился. Мурад же — наоборот: буквально всё этим утром, начиная с фразы Хаджи-аги, не давало ему покоя.       Кёсем-султан пригласила их на просторный диван и присела по другую сторону сама. Повисло молчание. Мурад некоторое время смотрел на собственные башмаки, а Касым повторял узор ткани его кафтана короткими пальчиками. Когда они наконец решились взглянуть на Кёсем-султан, то поняли, что она неотрывно наблюдала за ними все это время. Воздух в покоях стал неприятным, почти осязаемым. Мурада захлестнуло дурное предчувствие.       Тогда впервые пришло в голову сравнение с античной статуей, о которых ему рассказывали учителя. Перебирая литературу в дворцовой библиотеке, он даже натыкался на их наброски. Выточенные из камня, статуи равнодушно взирали прямо на созерцающего их красоту. «Образцы идеального», — так называли их авторы книг. Сейчас Кёсем-султан почему-то тоже показалась выточенной из мрамора. Ее неясный, сдержанный взгляд скрывал в себе слишком многое и в то же время был тверд, словно камень. Отчего-то по спине Мурада пробежали мурашки. Стало неприятно.       Он поерзал на месте, стараясь отогнать навязчивое виденье, и в этот же миг Кёсем-султан заговорила.       — Мурад, Касым, — грузно вздохнула она. — Мне тяжело об этом говорить. Однако прошу, поймите меня.       Она приподнялась, чтобы мгновением позже сесть к сыновьям вплотную и сжать их руки.       — Некоторое время мы с вами не сможем видеться.       Сказав это, она опустила пышные ресницы и повела головой вбок. Ее пальцы сжали руки сыновей еще сильнее, будто в попытке подбодрить, а затем исчезли. Она расправила плечи, сложила руки перед собой и как ни в чем не бывало смело взглянула Мураду в глаза.       Его словно ошпарило кипятком. Он развернулся в сторону Касыма, что со слезами на глазах слушал валиде, и обхватил его за плечи. Сделал он это, правда, лишь затем, чтобы валиде не заметила его собственных влажных глаз.       — Это сложно объяснить, мой Мурад, — обращалась Кёсем-султан теперь к нему, как к старшему. — Когда-нибудь ты поймешь. Здесь нет ничьей вины, особенно вашей.       — Куда вы уезжаете, валиде? — сглотнув, спросил Мурад, все еще не смотря ей в лицо, хоть и сдержав выступившие слезы. То ли боялся столкнуться с горечью в чужих глазах, то ли — с тем невозмутимым взглядом. — Ибрагим ведь еще…       — Знаю, мой Мурад, — совсем тихо сказала валиде. — Но иного пути нет. Эйджан и Мелеки останутся здесь, они будут смотреть за ним. Вы будете в безопасности.       — Куда вы уезжаете, валиде? — неожиданно резко повторил Мурад. И наконец посмотрел на Кёсем-султан. — Скажите.       Немного помедлив, та ответила:       — В Амасью.       Обезоруженный ответом, Мурад замер с открытым ртом.       Он был еще мал и не осознавал, что именно могло стать причиной отъезда Кёсем-султан. Но он понял, что такой приказ мог отдать лишь Баязид. В то мгновение впервые он разгневался на него, искренне не понимая, как его любимый брат, с которым они играли в детстве, посмел выслать его валиде, да еще и в Амасью, за тысячу милов. Если бы не предупреждающий взгляд Кёсем-султан, он бы немедля помчался в покои к Баязиду и выплеснул на него всю свою обиду, несмотря на всю братскую любовь и титул. У Мурада не укладывалось в голове, что с ним, с Касымом и маленьким Ибрагимом могли так поступить. Он ведь всегда считал валиде своим ангелом: когда умер отец, именно она окружила заботой его и братьев; она осталась во дворце, чтобы защищать их. Они росли под ее крыльями, в первое время после смерти отца даже оставались в ее покоях на ночь и вслушивались в тихое потрескивание дров в камине. Ибрагиму было всего три месяца, и валиде укачивала его, пока Мурад обнимал плачущего Касыма.       Но отныне они останутся одни. Валиде покинет их. Возможно — навсегда.       «Даже если это правда, она ведь не признается», — вдруг осознал Мурад.       Подумав так, он поднялся и крепко обнял валиде, и его с готовностью прижали в ответ. Уткнувшись носом в плечо Кёсем-султан, он почти всхлипнул:       — Вы ведь не бросаете нас, валиде?       — Не бросаю, — ответили ему. — Я всегда буду рядом, мой Мурад.       А на следующий день пришло время прощаться. Валиде позвала его к себе в покои, и они вышли на балкон. Она была уже в хотозе и платке — значит, все вещи были собраны, а карета подана. Но, похоже, валиде совершенно не спешила. Они присели на тахту посреди балкона, и Мурада притянули к себе, приобняв за плечо.       — Я буду отправлять гонцов каждую неделю, — сказала валиде. — И ты так делай. Пиши о себе, о братьях. И не держи зла на брата-повелителя. Его вины здесь нет.       — А чья есть, валиде? — не сдержался Мурад. — Он выслал вас, оставил нас одних!       Кёсем-султан сдержанно улыбнулась.       — Твой брат любит вас. Он был вынужден так сделать, однажды ты поймешь. А пока что — позаботься о братьях. Они нуждаются в тебе.       Мурад опустил голову. Ему было тяжело признавать то, что теперь он оставался один, но в то же время что-то подсказывало ему, что он справится. Тем более валиде оставляла здесь своих верных служанок.       — Хорошо, — кивнул Мурад, все еще хмурясь. — Я защищу братьев.       — Молодец, — улыбнулась ему Кёсем-султан и мягко взяла за подбородок. — Не печалься. Теперь тебе нельзя показывать свою слабость. Враги только этого и ждут.       Мураду захотелось спросить, о каких врагах шла речь, но что-то в глазах Кёсем-султан его насторожило. Этот взгляд… Мурад был не в силах избавиться от навязчивого образа.       — Никому не доверяй. Никому, кроме меня, мой Мурад, слышишь? — тем временем добавила Кёсем-султан. — У нас нет никого кроме друг друга.       Он не понимал, что хотела сказать валиде, но на всякий случай кивнул. И они поднялись.       Издалека смотря на то, как валиде обнимала Касыма и малютку Ибрагима — его принесла Эйджан — в саду, Мурад все сильнее ощущал, как ему неуютно. Что-то переменилось в Кёсем-султан: весь ее вид, включая плавную, мерную поступь, был тверд, подобен мрамору. Тогда Мурад подумал, что лишь внутренний стержень не позволял ей разрыдаться. Он восхищался ее силой, порой — ее безжалостностью. Но верил и в ее любовь. Ведь он помнил, как она была рада видеть его и Касыма по утрам, как радовалась их успехам. Ему показалось, что даже сейчас ей с трудом давался каждый шаг до дворцовых ворот. Однако в то же время он не понимал, как его заботливая валиде могла быть настолько спокойной, расставаясь с ними.       Его рука, кажется, последовала за ней — но вместо того, чтобы остановить Кёсем-султан, он был вынужден подбежать к разрыдавшемуся Касыму и успокаивать его. Краем глаза он следил за неторопливо удаляющимся силуэтом валиде.       Он еще не знал, что вскоре перестанет писать письма.

***

      «Твоя валиде пыталась свергнуть моего сына-повелителя, Мурад, — вспоминал он слова Гюльбахар-султан, когда та много лет назад прекратила очередную его с Баязидом ссору. — Мы старались отгородить тебя от этой правды, но иначе объяснить не получится. Она долгое время готовила дворцовый переворот, даже сумела купить немало сторонников. Несколько корпусов янычар преданны ей еще со времен… покойного султана Ахмеда, — здесь Гюльбахар-султан горько усмехнулась. — Она накопила немало богатств, будучи любимой женой твоего отца. И мне пришлось иссушить все до одной ее сокровищницы. Поверь, столько денег не прячут просто так. Она хотела посадить тебя на трон!»       Мурад качнул головой, отмахиваясь от нежеланных воспоминаний. Теперь он взрослый, и ему легче понять то, что он с трудом понимал, будучи ребенком. Тогда на принятие правды у него ушел не один день. Сейчас ему бы понадобилось немногим более часа: для начала он припомнил бы все таинственные встречи, о которых слышал мельком, пока находился в покоях валиде, а также вереницу писем, что передавал ей Хаджи-ага; затем заставил бы говорить Кеманкеша-агу, одного из ее верных сторонников.       В детстве Мурад случайно застал их с валиде в Жемчужном павильоне за разговором, по привычке сбежав с занятий. Касым в ту пору, как назло, приболел, поэтому пришлось развлекаться самому. И, не желая проводить время в саду — без брата там делать было нечего, — Мурад прогуливался по всевозможным дворцовым пристройкам. Каково было его удивление, когда он завидел Кёсем-султан, о чем-то увлеченно беседующую с янычаром. Он знал все тайные дворцовые лазы и закутки, а потому умудрился остаться незамеченным для охраны. Однако и расслышать ничего не смог. Зато после этой встречи он стал внимательнее прислушиваться к перешептываниям валиде с Хаджи-агой и довольно часто улавливал прозвище Кеманкеша. Тогда он не придавал этому значения и уж точно не думал о затеянном перевороте — однако после рассказа Гюльбахар-султан все стало однозначно. Стало таковым и предвзятое отношение самой Гюльбахар-султан: наверняка догадываясь о планах валиде, она не могла спокойно смотреть ни на Мурада, ни на Касыма.       Чтобы показать Мураду правду, Гюльбахар-султан даже взяла его с собой, когда ее люди спустя два года нашли еще одну тайную казну Кёсем-султан. Тогда увиденное лишило Мурада дара речи: золотые кубки, статуэтки, драгоценные камни, картины — все это было спрятано в погребе одного из домов на окраине столицы. Разумеется, дом охраняли.       Кёсем-султан никогда не отказывала себе в украшениях, вечно выглядела обворожительно — и спустя годы Мурад понял, что она имела в виду, когда говорила о «долгосрочных вложениях». Ведь камни никогда не потеряют ценность, в отличие от того же акче, сильно обесценившегося за последние полвека.       «Камни надежны, — кивнул сам себе Мурад, вспоминая о сухом прощании с валиде. — Возможно, надежнее сыновей».       Спустя год после отъезда Кёсем-султан он перестал писать ответные письма. Сначала в нем говорила детская обида: он не понимал, как его валиде, его ангел, могла желать Баязиду зла; как могла думать о заключении его в кафес, а то и казни. После заговорило осознание: все это время она вовсе не была ангелом. Она мечтала лишь о безграничной власти, которую давал титул валиде-султан при юном падишахе.       Обида, злость и разочарование заставили его отказаться от валиде. Даже дотягиваясь до самых ранних воспоминаний, отныне он не мог видеть в ней лишь любящую мать. Ее удаляющийся силуэт на фоне благоухающего дворцового сада ржавым кинжалом вторгся в его память, а ее последние взгляды навевали совсем уж печальные мысли. Неужели она никогда их не любила? Неужели ее обещания были ложью? Осторожные касания, нежная улыбка, которой она часто одаряла Мурада, — это все ничего не значило? Он не был уверен. Но уже давно оставил надежды на лучшее.       Оказалось, его валиде могла и глазом не моргнув отказаться от собственного ребенка ради власти. Она, в общем-то, и отказалась: последовав за зовом амбиций, была вынуждена уехать, бросив даже годовалого сына. Мурад помнил, как Ибрагим плакал, чувствуя отсутствие матери. Как не спал ночами, не давая заснуть и старшим братьям. Они все еще оставались в покоях валиде — потому что привыкли быть все вместе. Мурад клал у кровати последнее письмо от Кёсем-султан и засыпал так. Рядом сворачивался калачиком Касым.       «Касым, — вдруг подумал Мурад, прислонившись виском к колонне. — Ты так и не смог от нее отказаться».       Узнав правду о Кёсем-султан, Мурад не сразу рассказал все младшему брату. Первое время даже убеждал его, что продолжает писать письма, и придумывал тексты ответов, чтобы зачитывать вечерами. Однако Касым подрос, и скрывать стало бессмысленно. В день, когда Мурад признался, он подумал, что Касым обязательно поймет его и встанет на правильную сторону, что откажется от нелепой затеи писать валиде самому. Но Касым не понял. Более того — даже втянул в это Ибрагима.       Мурад никогда не вмешивался. Однако в глубине души он опасался, что валиде может впутать братьев в свои грязные игры.       Впрочем, сейчас, когда оставались считанные дни до приезда Кёсем-султан в столицу, он поделать ничего не мог. Единственное, что ему оставалось, — не поддаваться на ее увещевания самому. Ведь, как бы не хотел он признавать, валиде не оставляла его равнодушным даже сейчас.       Прислушавшись к себе, Мурад хрипло усмехнулся. Это так странно. Он мог не думать о ней неделями, но стоило Касыму и Ибрагиму в очередной заговорить о ней — как все внутри до боли задергалось, словно одна из старых ран проснулась и запульсировала, кровоточа. «Я всегда буду рядом, мой Мурад», — кажется, в этом валиде была права.       Он не смог забыть, сколько бы ни пытался.