Крик оппозиционера.

Темно, мрачно, холодно. Атмосфера отчаяния и неконтролируемого страха витает в воздухе, потоками холодного ветра врезаясь в худой силуэт в сером пальто. С крыши легко можно увидеть горящие звезды, но вместо созерцания маленьких крупиц в небе взгляд Леви устремлен вниз. Так и хочется сделать шаг. Почувствовать под ногами не бетон, а пустоту, затягивающую в себя словно в омут. Ривай жаждет этого падения. Кажется, что там его ожидает именно тот рассвет без рабства и угнетения, за который прямо сейчас сражается его Эрен. Яростно. Плечом к плечу с единомышленниками против неидеальности и некорректности политического строя, который отражается на лицах военных, без разбора стреляющих в женщин и детей. Леви страшно. По-настоящему страшно слышать где-то вдалеке предсмертные, полные отчаяния, крики, которые, возможно, принадлежат Йегеру. Он был бы не прочь упасть рядом с ним и, захлебываясь собственной кровью, сплетать окропленные ею же пальцы с пальцами Эрена, вот только сломанная лодыжка не позволила бы этому случиться. Йегер тогда сказал, что сам справится, что нечего там делать Аккерману, который витая в облаках перебирал непослушные каштановые пряди. Ривай сам не понимает, почему его еще не поймали. Он вроде не скрывается, да и лицо правой руки предводителя Йегеристов до мельчайших подробностей знает каждый член полиции. Быть может, им было не до него, или же все знали, что может случиться, если кто-либо посмеет покуситься на последнего выжившего Аккермана. Воцарившуюся, лишь ненадолго, тишину разрезает выстрел прямо у их дома и чей-то предсмертный всхлип. «Два пулевых ранения в области груди», — про себя говорит Леви, не зная откуда это выяснил. Тело пробивает неконтролируемая дрожь, а ноги подкашиваются. Вдруг это Эрен? Вдруг прямо сейчас лужа крови растекается под его головой, а изумрудные глаза закатываются? Горечь сковывает тело. «Это не обязательно он. Тут много других людей», — мантрой повторяет Леви, упуская момент, когда двери, ведущие на крышу тихо скрипят, открываясь. В следующую секунду его прижимает к себе теплое тело, окутывая чем-то вязким. Окутывая призраком смерти Леви узнает по прикосновениям. Прижимается спиной сильнее, пока Эрен носом зарывается в его волосы, грея замерзшие ладони Аккермана своими. Ривай выворачивается в объятиях, смотря прямо в глаза, которые боялся больше никогда не увидеть. Все закончилось. Следующий рассвет наполнит этот город жизнью. Рассвет без угнетения, о котором они вдвоем так долго мечтали. Леви прижимается к его груди, слушая сердце. Бьется. А большего ему и не нужно. Так и стоят. Наполненные чем-то неуловимым, что зовется надеждой. Уставшие, опустошенные, но, наверное, впервые счастливые. Они садятся на край крыши и глядят на звезды. Как ни странно, больше не хочется устремлять взор на мокрый асфальт под домом. Сейчас есть Эрен, ночь и бескрайнее небо. Риваю и больно, и до одури хорошо. Он не может понять причину своего беспокойства, но грустная улыбка, не сходившая с губ Йегера, ни на секунду не дает расслабиться полностью. Что-то не так. Он точно знает. — Леви, — шепотом зовет Эрен. — Что? — Открой ладонь. — Зачем тебе это? — спрашивает Ривай, размыкая сжатый до белесых костяшек кулак. Вместо ответа Йегер достает из кармана потёртого плаща маленькое серебряное колечко, поблескивающее под непривычно ярким светом луны и протягивает в раскрытую руку Аккермана. — Это неудачная попытка сделать мне предложение? — вопросительно изогнув бровь шепчет Леви, пытаясь скрыть неконтролируемую дрожь в голосе. — Да. В груди у Ривая все клокочет. Интимность этого момента пропитывает его разум, а сладостное чувство, которому он не может дать точного определения, вырывает из мира. В реальность Аккермана возвращает лишь громкий вздох слева и приятный холод металла на маленькой ладони. Без слов Леви надевает кольцо на безымянный палец под тяжелый взгляд Эрена, который в следующую секунду притягивает его к себе, заставляя забыться в поцелуе. Значение не имеет уже даже звездное небо. Лишь Эрен сейчас становиться целой вселенной. Тем самым небом, только в десятикратном масштабе. Он зарывается в колкие волосы, а единственное, что светится в темноте — серебряное кольцо и взгляд двух пар глаз, который, впрочем, почти сразу теряется за закрытыми веками. Время утекает сквозь пальцы. Леви не знает, сколько стоит вот так: прижавшись к тёплому телу и слушая стуки сердца. Может, прошел час, а, может, и два. Он, наверное, не прочь простоять так и до смерти. Лишь бы слышать гулко бьющийся об грудную клетку сгусток первой влюбленности, которая стремительно стала основной и последней. Звезды в небе почему-то мутнеют, а Аккерман этого даже не замечает. Лишь видит приоткрытыми глазами скатывающуюся с щек Йегера слезу. — Что такое? — Прости меня, — шепчет Эрен, зарываясь в его черные волосы. Секунда и Леви больше не чувствует биения сердца и поднимающейся при дыхании груди. Эрен все еще здесь. Стоит, но больше не кажется даже плодом воображения. Только теперь он понимает причину горькой улыбки и побледневшего неба. Леви не хочет этого осознавать, не хочет уходить. Внезапно та самая крыша уходит из-под ног, а Эрен пеплом начинает растворяться в непроглядной пустоте. — Стой, стой. Пожалуйста, только не снова, — теряя остатки самообладания кричит Аккерман, пытаясь ухватиться за темноту, которая только недавно была теплым запястьем Эрена. — Я люблю тебя, — едва шепчет он, развеиваясь в разуме Леви и улетая куда-то вдаль. Туда, куда бы всем сердцем хотел попасть Аккерман. — Я тоже тебя люблю, — всхлипывает Ривай, просыпаясь. Эрен погиб в ту самую ночь. Два выстрела пронзили его грудь насквозь, а серебряное кольцо, что лежало в его плаще, является единственным и безумно горьким напоминанием о безмерной любви и привязанности, которая так и не увидела тот самый рассвет. То, что Леви считал жизнью, вдруг исчезло, растворяясь в прожитых с Эреном восьми годах. На грязной постели у его ног горько плакала Ханджи, беспрерывно извиняясь. Аккерман не смог тогда открыть глаза, но ощущения того, что он жив глухо ударяли в грудь, где еще недавно билось полное любви сердце. Зоэ так и продолжала всхлипывать и повторять слова извинения, на что он мог лишь беззвучно рыдать в своем собственном сознании. До чего докатился этот мир, если у него так отчаянно просят прощения за то, что он выжил?