it's written in the stars

Чонгуку немножко хуево и множко похуй. У него пиздецки болит голова. Буквально и метафорически. У него полнейший завал на работе: переговоры с одним крупным заказчиком висят над душой, и он просто не может их похерить, потому что это будет очень-очень плохо; плюс макет одного из сайтов нужно сверстать, а потом подумать над контент-планом и утвердить это все, предварительно помолившись, чтобы от него не потребовали никаких правок. У него дома в холодильнике повесилась мышь, пейзаж его квартиры украшают расставленные то тут, то там пивные жестянки и коробки из-под пиццы, а в подсвеченном скупым зимним солнцем воздухе хаотично танцуют пылинки. Чонгук, чтобы вы понимали ненавидит бардак, но он не может заставить себя разгрести мусорные завалы и наконец вытереть пыль на шкафах и подоконниках, потому что весь его день состоит из того, что он, шипя на солнечный свет, живым трупом выползает из кровати только ближе к 10 утра (хотя раньше он мог похвастать идеальным режимом и без труда вскочить в самую рань), залить в себя чашку обжигающего растворимого кофе. Относительно проснувшись, он садится за ноутбук и ныряет в работу с головой, периодически выныривая из нее только для того, чтобы лениво заказать себе доставку, не отрываясь от работы в иллюстраторе, спешно поесть и вернуться к бесконечным макетам, баннерам, логотипам и иконкам, которые ждут его с распростертыми объятьями. Ближе к середине ночи, когда его уже откровенно начинает тошнить от вида своего монитора, а глаза по ощущениям вот-вот выпадут из глазниц, он катится колбаской в кровать и засыпает раньше, чем его голова успевает коснуться подушки. Чонгука бесит такой образ жизни. Он хочет вернуться к тем сладким временам, когда его график не был забит по минутам, а дедлайны не горели синим пламенем. Он мог позволить себе готовить домашнюю еду, сходить в зал, чтобы выпустить пар и отключить мозги, или заскочить в бар с Юнги пропустить по стаканчику и поделиться совершенно не впечатляющими новостями из своей безынтересной холостяцкой жизни. У Чона никого не было уже два года, и в особо одинокие ночи он почти готов признаться себе, что скучает по простому человеческому теплу. Призрачные воспоминания о прошлых не совсем удавшихся отношениях навевают смутную тоску по бережным прикосновениям и щемящей нежности, которых ему никогда не дарили и которые он сам безумно хотел кому-то дать. Странно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было, но Чонгук ничего не может с этим поделать. Потенциальные партнеры смотрели на него и видели многочисленные пирсинги, забитые рукава, широкие плечи, облаченные в кожаные куртки, сочные бедра, затянутые в узкие драные джинсы, сигареты с ментоловой капсулой, зажатые между пухлых губ. Все они видели только образ этакого факбоя-Чонгука, не пытаясь заглянуть чуть дальше, чуть глубже. За внушающей невольный трепет внешностью скрывался просто Чон Чонгук, и ему хотелось бы не быстрого одноразового перепиха с безымянным парнем из клуба, лицо которого не отпечатается в его памяти. Он просто хотел бы найти человека, который посмотрит на него и увидит не смазливое личико и роскошное тело, а разглядит в нем взрослого ребенка, который ужасно любит обниматься и не вылезать из кровати весь день и сначала наливает в тарелку молоко, а потом насыпает хлопья. Чонгук в 15 лет плевать с высокой колокольни хотел на отношения и любовь, которых он не понимал и понимать не хотел. Сейчас Чонгуку 23, и он задыхается от одиночества в своей пустой квартире с видом на ночной Сеул. Все, чего хочет его сердце, так это того, кто банально захочет просыпаться с ним рядом в ленивые воскресные утра, обнимать его до протестующего хруста ребер и целовать до приятно ноющих губ. Человеку нужен человек. Три слова, проще простого кажется, а смысл дошел только сейчас. Какой же он жалкий. Его «золотые годы» проходят в четырех стенах перед экраном ноутбука, и впервые в жизни он не фыркает насмешливо на мысли о второй половинке. Он чувствует себя разбитым, расколотым, уязвимым. Ему тошно настолько, что хочется волком выть и лезть на стены. Когда тоска сжирает его живьем, впиваясь бритвенно острыми зубами в беззащитное горло и высасывая все силы вместе с желанием жить, он остро ощущает нужду быть среди людей. Лишь бы не одному в каменном мешке квартиры. Он натягивает байку и джинсы, собирает ноутбук и нужные ему провода в рюкзак, проверяет ключи и телефон в кармане и направляется в кофейню в нескольких минутах ходьбы от его дома. Он так часто ходил туда, что это стало его маленьким ритуалом, который раз за разом спасал его от навязчивых мыслей и жалости к себе и возвращал рабочий настрой. Кофейня была небольшой, но достаточно популярной, особенно среди студентов. Тихое уютное место, где можно засесть с ноутбуком и заказать кофе, цены на который чуть выше среднего, но не такие кусачие, как в том же хваленом Старбаксе, а ассортимент достаточно широкий, чтобы угодить любому вкусу. Чонгуку почти всегда везло и его любимое местечко у окна — столик на одного с глубоким креслом и несколькими розетками рядом — было почти всегда свободно, когда он приходил поработать, а вайфай буквально летал, даже когда в кофейне не было ни одного свободного столика, поэтому у него были все основания утверждать, что это место лучшее, что можно найти в Сеуле. Он мог сидеть там часами, просто слушая звуки кофемашины, болтовню посетителей и тихий ненавязчивый джаз на фоне, потягивая кофе, и Чонгук удовлетворенно отмечал, что все лишние мысли выскакивали из головы и убегали кто куда, так что работа шла в разы быстрее и продуктивнее. Сегодня мотивация работать снова повернулась к нему задницей, поэтому пока на кухне заваривался лапша быстрого приготовления, Чонгук решал, стоит ему просто сходить в ближайший супермаркет, чтобы купить что-то более существенного и сесть за порядком надоевший макет или все-таки пойти в кофейню, чтобы поработать и перехватить что-нибудь там. Но окинув взглядом свое серое пустующее жилище, выбор стал очевиден. Когда он не без усилий толкает дверь кофейни, его пальцы озябшие и отказываются двигаться, а кончики ушей носа ледяные и порозовевшие. Если бы знал, что на улице так морозно, оделся бы теплее. Чон вдыхает теплый, пропитанный кофе и выпечкой воздух, и моментально чувствует себя лучше. Чонгук разматывает шарф, подходя к стойке, чтобы сделать заказ, и встречается взглядом с баристой, который всегда готовит его любимый кофе. Каждый раз он невольно засматривается на молодого человека, с виду чуть старше его самого, который каждый раз встречает его приход широкой искренней (хотелось бы верить) улыбкой. Чонгук говорит себе, что это всего лишь профессиональная этика и ни на что не рассчитывает, но сердце никогда не слушает доводы головы и каждый раз млеет. (Чонгук даже однажды подсмотрел на именном бейджике, что его зовут Тэхён, и после целый день, перекатывал имя на языке, накладывал его на образ и отмечал про себя, что оно ему нравится не меньше привлекательной внешности мужчины). — Добрый день, я бы хотел заказать… — Капучино, большой, миндальный сироп, все верно? Рот Чонгука приоткрывается в удивлении. Он, конечно, до неприличия часто сюда ходит и чаще всего действительно берет или большой миндальный капучино, или айс американо в особенно тяжелые дни. Но от мысли, что этот симпатичный бариста выделил в своей голове крошечное место, чтобы запомнить его обычный заказ, его щеки моментально нагреваются. — Хотите сказать, я ошибся? Глубокий голос вырывает его из ступора, и Чон поспешно качает головой. — Нет-нет, все верно, я просто, эм, удивлен, что вы запомнили. Тэхён растягивает губы в довольной улыбке, будучи удовлетворенным таким ответом. — Я всегда запоминаю заказы моих любимых постоянников. Присаживайтесь, ваш заказ принесут за столик, — озорно подмигивает он и отворачивается готовить заказ, пока чонгуково внимание зацикливается на слове «любимых». Чонгук почти ненавидит себя за то, что такие невзначай брошенные симпатичным ему человеком мелочи моментально заставляют его начать представлять, какой восхитительной парой они могли бы быть. Боже, он так изголодался по чужому вниманию, что его мозг придумывает фанфики с участием случайных окружающих его людей. Пока он пережевывает ситуацию в своей голове и рассеяно распаковывает и включает ноутбук, к его столику подходит официант, которые тоже визуально ему знаком. Он часто обслуживает его, периодически меняясь местами с баристой, и всегда добродушно улыбается ему, иногда недолго заводя беседу ни о чем, чтобы развлечь его, прежде чем шустро убежать обслуживать других клиентов. — Добрый день! Мы приносим свои искренние извинения. К сожалению, у нас закончился миндальный сироп, поэтому наш бариста приготовил ваш капучино с кленовым сиропом. Если вам не понравится, то этот кофе будет за счет заведения, — с вежливым поклоном и извиняющейся улыбкой щебечет официант, ставя на столик чашку. Чонгук вскидывает брови, но на деле он не имеет ничего против кленового сиропа, поэтому заверяет парня, что ничего страшного, и благодарит. Тот с улыбкой кивает и уходит, оставляя Чона наедине с его кофе и его работой. Он подносит чашку к губам и делает первый глоток. Пенка воздушная и нежная, и он почти уверен, что не молочная, смакуя на языке мягкий привкус сливок, хотя капучино обычно делают на молоке. Сироп отдает легкой сладостью, его не много и не мало — идеальное количество. Он мычит от удовольствия и ищет взглядом стойку, ловя на себе заинтересованный взгляд баристы, который неотрывно наблюдает за его реакцией. Чонгук с широкой улыбкой салютует ему чашкой и губами говорит «спасибо», на что Тэхён, пойманный с поличным, смущенно улыбается и кивает в ответ, а потом возвращается к работе. Чонгук решает взять с него пример и утыкается в свой ноутбук. Время утекает быстро, а дело продвигается с черепашьей скоростью. Ему жуть как хочется покурить, но он держится. Плечи и спину простреливает болью от долгого нахождения в одном положении, и Чонгук потягивается и хрустит суставами, пытаясь разогнать кровь и избавиться от неприятного ноющего чувства в мышцах. Только вынырнув из работы, он чувствует, как замерзли его руки и ступни от сидения без движения, и тщетно пытается согреть ладони, потирая их друг об дружку. От этого занятия его отрывает негромкое покашливание. Рядом с ним стоит Тэхён, в руках у которого громоздится стопка разномастных клетчатых пледов. Он снимает один с самого верха — бежево-коричневый флисовый плед с бахромой — и протягивает его Чонгуку. — Держи. Сегодня на улице довольно морозно, а помещение плохо отапливается. И ты, очевидно, мерзнешь. Чонгук благодарно принимает плед, набрасывая его на плечи, отмечая про себя, что ткань пахнет чистотой и кофе. Два его любимых запаха. Его взгляд падает на легко одетого Тэхёна, на закатанные рукава его рубашки, и он хмурится. Ему самому было не слишком тепло в толстовке и футболке, надетой под ней, а бариста, наверное, так вообще скоро превратится в сосульку. Тэхён же, видя недовольство на чужом лице, обеспокоенно переспрашивает: — Что-то не так? — А как же ты? — срывается с чонгуковых губ, — ты же тоже мерзнешь. Бариста на это лишь отмахивается и смеется добродушно. — Я работаю и постоянно двигаюсь, так что мне не холодно, не беспокойся. Чонгук тянется рукой проверить чужую ладонь. Она действительно оказывается теплой, почти горячей по сравнению с его озябшими пальцами. — Так и быть, верю, — тянет он с улыбкой, — спасибо за плед. Тэхён уходит от его столика к другим посетителям, напоследок бросив «всегда пожалуйста». Чонгук не может контролировать расползающуюся по лицу улыбку, поэтому прячет её, утыкаясь носом в свой клетчатый плед. Только сейчас он понял, что они незаметно перешли на «ты». Он не имеет ничего против.

***

В следующий раз, когда он приходит в кофейню, у него горит дедлайн. И жопа тоже горит. Горит красиво и быстро, как облитые бензином дрова. Потому что заказчик, сука такая, хер пойми чего от него хочет: то ему цвета глаз режут, то шрифт видите ли, слишком витиеватый, ему хочется чего-то проще, и чтобы обязательно без засечек. Чонгук проклинает его сквозь зубы до седьмого колена и пытается дышать ровно. Он ненавидит финальные правки больше всего на свете, и единственное, что удерживает его от суицида, так это деньги, которые ему заплатят за этот проект (и еще, возможно, Тэхён). Он почти закончил со всей этой ебаниной, потратив весь вечер на переговоры с заказчиком и н ужасно близок к тому, чтобы послать его в долгое и приятное пешее эротическое. Но он терпит, скрипя зубами, и обещает себе, что как только это закончится, первое, что он сделает, — покурит. Чонгук нервно крутит в пальцах зажигалку, когда к его столику подлетает хорошо знакомый маленький официант. Он молча сцапывает пустой стакан и проходится влажной тканью по столу, стирая кофейные разводы. Цепляется внимательным взглядом за беспокойные чоновы пальцы и зажигалку в них, и щурит свои без того узкие глаза-полумесяцы. — Считаю своей обязанностью напомнить, что у нас не курят. Но учитывая то, что за последние пару часов ты выпил три айс американо и выглядишь так, словно готов выбросить свой ноут из окна, а потом сам выброситься вслед за ним, поэтому можешь воспользоваться служебным и подымить там. Чонгук благодарно блестит глазами и устало давит маленькую, но искреннюю улыбку. — Ты спасаешь жизни. Спасибо. Дружелюбный официант представляется Чимином и проводит его к служебной двери, которая выходит во двор. Чонгук еще раз благодарит парня и, плотно прикрыв за собой дверь, закуривает с наслаждением человека, который испытывал нестерпимую жажду и наконец добрался до воды. Выдыхает свежий морозный воздух вместе с дымом и запрокидывает голову, ловя лицом мелкие снежинки. Дверь за спиной едва слышно хлопает. Чонгук же хлопает глазами на вышедшего на мороз с той же целью, что и он, баристу. — Что ты здесь делаешь? Это служебный вход. Чонгук неловко мнется под пристальным неотрывным взглядом, прежде чем ответить. — Твой коллега, Чимин, кажется, сказал, что в помещении нельзя, поэтому разрешил покурить здесь. Тэхён видимо расслабляется, сам выуживает пачку из заднего кармана джинсов и зажимает тонкую сигарету между губ. Растеряно хмурится, хлопая себя по карманам, и ругается сквозь стиснутые зубы, а потом косится на Чонгука и, не думая дважды, делает два шага к нему. — Спички забыл. Не прикуришь? Рука Чонгука машинально лезет в карман куртки, чтобы вытянуть из кармана зажигалку и крутануть колесико. Он невольно цепляется за мысль, что в теплом свете крошечного огонька, чужое лицо с загадочными темными глазами, широким разлетом густых бровей, мягко спадающими на лоб русыми волосами, румянцем от легкого мороза на скулах и пухлыми губами кажется неземным. Да и вся его стройная гибкая фигура, облаченная в черное, с закатанными до локтя рукавами рубашки, повязанным вокруг талии рабочим фартуком и классическими брюками, хочешь, не хочешь, а взгляд безнадежно магнитом притягивает так, что не оторвать даже силой. Чонгук так давно крашится на него (с первого раза как пришел в кофейню, если быть честным с собой), что не удивляется внезапно возникшему желанию узнать Тэхёна ближе. От банального какой кофе он пьет (и пьет ли вообще), плачет ли он над фильмами, какая музыка играет в его плейлисте, когда он спешит на работу, до самых глубоких и потаенных закоулков чужой души. Чонгуку хочется знать, как Тэхён выглядит, когда злится, когда расстроен, умиротворен, счастлив, как он выглядит рано утром, только-только сбросив с глаз сладкую пелену сна, или какой он, когда страсть и желание переполняют его. Чонгук просто хочет знать Тэхёна. И, если ему позволят, полюбить каждую его частицу. Он не знает, отражается ли вся эта буря чувств на его лице (он честно пытается держать его кирпичом, но чувствует, что выходит откровенно херово), но судя по лицу Тэхёна, тот считывает каждую его эмоцию, словно она написана на его лбу черным перманентным маркером. Они докуривают в уютной тишине. Тэхён бросает окурок в ближайший сугроб и тянет его за рукав. — Пойдем, а то простудишься. Чогнук роняет бычок в снег, притаптывая его носком ботинка, и следует за Тэхёном в тепло. Через пару часов от его недавнего раздражения не остается и воспоминания. Чонгук чувствует себя счастливым, как ребёнок, когда читает сообщение от заказчика, который, кажется, наконец-то всем доволен. Когда на стол перед ним ставится стеклянная пепельница и два стакана с ледяным персиковый чаем на вынос, он отрывает зудящие глаза от экрана. Тэхён отодвигает стул и буквально падает напротив, чиркает спичкой, закуривая. Он выглядит измотанным, но темные глаза не потеряли и толики озорного огня. — Мы закрываемся через 10 минут, ты знаешь? — Я думал здесь нельзя курить, — хитро щурясь тянет Чонгук. — Не пойман, не вор, солнце. Тем более, сегодня вечер субботы, и я один закрываю кафе. Младший смущенно прячет улыбку, слыша ласковое обращение в свой адрес. Конечно, он знает об этом. Он достаточно много раз оставался до закрытия, чтобы не подметить этот факт. Он дает себе секунду на колебания, а потом выдыхает, внутренне замирая. — Могу я тебя проводить? Тэхён выдыхает сизый дым почти удивлённо, но через секунду его губы растягиваются в ослепительно счастливой улыбке. — Я уже думал, ты не спросишь.