Дирхаунд

Зачем иду за ней? нет да знаю совершенно не Вот тебе аж целых пять слов, тасуй как заблагорассудится, пока не соберёшь рояль-флеш. Она вся, вот просто вся, от золотистой макушки до набоек бархатных туфель — манок на Тома. Тома Утку. Не слишком много? И рояль-флеш, и манок, сколько ещё тупых этих самых — сравнений? ну, она бы точно сказала — надо навалить, чтобы сдвинуться с места. Вроде хватает. Сдвигаюсь. Делаю четыре шага, четыре титанических каменных шага, и замираю около официанта с подносом, уставленным шампанским. Нельзя. Фу. Не моргая, смотрю на пузырьки, понимаю, что если сейчас не подберу правильные слова — конец, финита, аллес. Пузырьки появляются из ниоткуда, летят, умирая, в никуда. Нет, я, конечно, переживу, если больше никогда не увижу потрясающую, умопомрачительную, нутрозакручивающую вдовствующую графиню Бервик, но оно того стоит вообще? Сейчас кажется, что не стоит, но потом, когда стану другим, отпустит, и я не имею в виду личностный рост, я имею в виду — пьянство, но — Всё в порядке, сэр? — Поднимаю глаза. — Да так себе. — Официант гораздо выше моих пяти футов и семи дюймов и слегка наклоняет голову вправо, словно стесняясь разницы в росте. — Очень жаль, сэр. Я двигаюсь дальше, проталкиваясь сквозь черт знает кого, иногда черт знает кто пытается со мной заговорить, я притворяюсь глухим. Мне нужна Пенелопа. Выхожу в ту же дверь, что и она, там лестница, пролеты-пролеты, стука каблуков уже не слышно, значит, успела выйти на улицу. Ну, где слова? Почему не приходят?! Ты так чудесна, Пенелопа, почему ты никак не очаруешься мной? Ты что, сухарь, Пенелопа? Нет, сухарь грубо. Крутон. Ты так красива, Пенелопа, когда на тебя смотрю, даже выпить не хочется. Пролеты кончаются. Толкаю пожарную дверь и нащупываю в кармане пиджака пачку сигарет. Сделаю вид, что курить хочу не могу. Рядом с тобой, Пенелопа, капая на асфальт слюной, как английский бульдог-переросток. Я сперва не понимаю. Вроде как собираются целоваться: Пенелопа и смутно знакомый мужик с узкой спиной, обтянутой пиджаком в клетку. Он её прижимает к стене. Я так быстро моргаю, что не сразу соображаю — у Пенелопы на шее чужие руки. И лицо у неё красное, аж пунцовое, правую руку тянет ко мне, левой пытается оттолкнуть мужика. А ещё Пенелопа не касается ногами земли. Отпускаю пожарную дверь. «Щелк», — говорит замок. «ЩЕЛК», — говорят в моей голове.

***

три недели назад — Отврат, — отпиваю ананасовый сок и тут же выплевываю его обратно в стакан. Так вот какое дерьмо на вкус. Эдди все равно на мои развлечения — он в солнечных очках, с зубочисткой в зубах, очень занят, представляя себя не иначе как Клинтом Иствудом. — Полный, — Эдди кивает, кривится, но отчего именно он возмущается, я в толк не возьму — стоит, похлебывает Лонг Айленд, опирясь на задницу зебры. Место для свадьбы выбрали странное: в Айнхоу Паруке деревья из перьев, жирафы в стенах и под сотню дискошаров на потолке. Стоило ради такого тащиться в Оксфордшир?.. Я смотрю на статую обнаженного бородача у подножия лестницы. У него на шее огромные золотые часы. Это как называется? Сюрреализм? Шизофрения? Бородача жаль — я-то могу уйти в любой момент, а он будет позориться во веки вечные. Хорошо хоть срам прикрыли пышно-желто-розовым букетом. Успеваю выкатить глаза из-под век до того, как подходит Маркус. Хлопает Эдди и меня по плечу, чуток ананасовой дряни выплескивается ему на ботинки — не замечает. Женился и парит над землёй. На каждом бумажном клочке сегодня инициалы М&М — Маркус и Минди — любовь до гробовой доски, а, может быть, и дальше. — Как вам, парни, нормально все? Весело?! — Прекрасно! — Здорово! — Убегает. Я ставлю ананасовый сок зебре на спину и собираюсь отчаливать. Такое буйное веселье не для алкоголиков в завязке. Еще раз смотрю на бородача, поднимаю глаза вверх, вопрошая потолочную лепнину, за что мне столько страданий. Прозреваю. Стоит на втором лестничном марше, держит бокал с шампанским в левой руке. Зелёное платье. Бесконечные ноги. Что-то вижу, что-то додумываю — разглядеть мешает баллюстрада. Замечаю одно, другое, третье и снова ноги, ноги, ноги, в какой-то момент ноги воображаются на моих плечах; перестаю чувствовать пол, парю в нигде, выпучив глаза. Стоило ехать в Оксфордшир. — Кто это? — Отступаю обратно к Эдди и киваю в сторону лестницы. Врезаюсь спиной в зебру, стакан падает, разбивается, стою в сладкой луже, как будто обоссался от восторга. — Кто кто? — На лестнице. — Теперь ботинки будут липнуть к полу, отлично, так держать. И на брюки попало. Пытаюсь отряхнуть штанину, пока Эдди снимает очки, подслеповато щурится, надевает очки. — Да откуда я знаю, я забыл очки обычные, а тут диоптрий мало, что ж… — слишком много очков, даже если бы сказал, что забыл дома стеклянные глаза, не впечатлило бы, не тот момент — в центре мира ноги. — Ладно, так значит пойду. — А Хло? Хло. Если к Хло добавить «Р», получится хлор, им немцы травили противников в первую мировую, собственно это все, что нужно знать как о Хло, так и о хлоре. Как бросил пить, сразу сказала — ты стал скучным, навроде йоркширского пудинга. — Уехала искать новую любовь. — О как. Ну и пошла она. Я одергиваю пиджак, отлепляю ботинки от сока и иду поражать. Поражение случается уже на второй ступеньке — спотыкаюсь, прилипая к первой, но на меня, к счастью, не смотрят. Не смотрят и когда подхожу. — Привет. — Поворачивается. Уголки губ едва заметно дёргаются, зелёные глаза разглядывают левую бровь. Шрам. Одергиваю пиджак. — Том Флеминг. Глаза в глаза; забываю, что надо делать. В джунглях тихо, в джунглях грустно, но на секунду я различаю пятнистый хвост ягуара, мелькнувший в сплетении лиан. Обручального кольца нет. Помолвочного кольца нет. Есть только одно, на безымянном пальце правой руке, камень под цвет глаз, оправа как древесные ветви. — А ты со стороны жениха или невесты? Минди врезается в меня на полном скаку, аж на перила заваливаюсь. Это что вообще? — Простите, Пенелопа, он не в курсе. Ты нарушил протокол, Томас. — Минди цедит последнюю фразу сквозь остренькие зубки. Хорек. Щука. Китайская хохлатая. Но все это неважно, потому что ПЕ НЕ ЛО ПА в самое сердце. — Какой протокол? Протокол ареста? — Это вдовствующая графиня Бервик, а это Томас, мужлан. — Плохая шутка, неловкий смешок. Минди стреляет в меня глазами — подыграй, мол, расскажи анекдот про волынщика и змею, выстави себя полным кретином. Вот уж нет. Позориться так порознь. «Вдовствующая графиня Бервик» — повторяю про себя по слогам вместо дыхательной гимнастики. Самое обнадеживащее слово первое, второе вводит в штопор, третье напускает тумана. — А я командор Британской Империи, — первое, что приходит на ум. Пенелопа касается пальцами кончика носа, прикрывая ладонью улыбку. Ногти выкрашены бежевым, а на бежевом серый узор, как у рубашек карт. — Я уже собирался уходить, спокойно, миссис Кронинг. А как тебе можно позвонить, Пенелопа? Минди тянет меня за рукав так, что нитки трещат. Да ни черта. Пенелопа ставит бокал на перила. Пенелопа смотрит на меня. Пенелопа тянет руку к моему лицу, и целую секунду — холодящую между лопатками секунду — думаю, что вот сейчас погладит по щеке. Но достаёт из-за моего уха прямоугольник визитки и вкладывает его в нагрудный карман пиджака. Я таю.

***

Ну, это совершенно не смешно. Прикуриваю вторую сигарету от первой. Выудила из-за моего уха визитку чертового Айнхоу Парка. Узвонись, командор. Вбиваю в гугл: «Пенелопа Бервик». О боже. Красива словно… Песня «Вольная птица» этих… как их. Там тоже сперва медленно, потом быстро, чтобы это не значило. — Если я останусь здесь, с тобой, детка, ничто не останется прежним, — фальшиво пою чашке с отслаивающимся кофейным осадком. Я — медленный творец, создавал его два месяца вместо семи дней. На одном из фото Пенелопа с мужем. Артур Бервик. Похож на селёдку, какое облегчение, я-то предчувствовал нечто среднее между Тимоти Далтоном и Колином Фертом — фавориты, у которых не выиграть забег. Хотя соревноваться с мёртвым при любом раскладе занятие неблагодарное: он-то больше не накосячит. Открываю страницу в Википедии. Титулы, папа герцог — аж подташнивать начинает — целых четыре брата, Букеровская премия три года назад, членство в Королевском Литературном Обществе. Так она писатель, а я думал, я думал… ничего я не думал, надеялся, что Пенелопа сто лет стояла на той лестнице и ждала меня. Щелкаю на «Художественная проза». Последний роман «До новых встреч». Первый раз слышу. От наград и почётных званий отвожу курсор подальше. Раздел «Биография» тоже внушает смутные опасения, особенно после попавшегося на глаза «король Альфред Великий». Ты туда прыгаешь, Томми? Отматываю страницу вверх, смотрю на маленькую фотографию, она уродская, потому что маленькая, да, туда, нормально, в самый раз. У меня есть номинация на Лоуренса Оливье, это почти Букеровская премия, я почти такой же одаренный, без проблем. А номер телефона-то где взять? Минди с Маркусом укатили в Испанию и трубки теперь не берут то ли из принципа, то ли Минди и правда смертельно на меня обиделась. Ну, пусть ещё раз попросит пропуск на съёмочную площадку, подгоню билеты в октагон. Пишу смс Эдди: «у тебя есть номер графини пенелопы надо очень!» У Эдди есть все номера, Эдди аж целый один раз снялся у Марвел, но на всякий случай пишу ещё Колину, который не Ферт, и Джуди, которая не Денч. Надо бы ещё отправить смс своему ассистенту, но неловко. Или наоборот слишком ловко — градус внутреннего надрыва должен соблюдаться, даже если не пью, ведь организм привык. Тем более у меня под лопаткой набит четырехлистный клевер, должно повезти. Прикуриваю третью сигарету от второй. После копошения по сайтам скачиваю ознакомительный фрагмент этого самого «До новых встреч». Цепляюсь за фразу ровно посредине первой страницы: «Дело в том, что людям живётся лучше, если они оставляют себя в покое. Путь Джеймса к покою был огорчительно короток и пролегал, как пролегает свет, сквозь матовые стенки бутылки». Становится гаденько, вроде как там не Джеймс написано, а Том, сразу у меня начинается дерготня с перекидыванием ног, как на занятиях в рехабе. По привычке делаю вид, что ничего не понимаю и ко мне написанное никак не относится. Читать больше не хочется, смотрю на экран телефона, надеясь на чудо и клевер. Ого. Колин. «+442045771609 — сара ее секретарь тебе зачем вообще» Во рту становится сухо, сердце стучит, выдыхаю ПЕ НЕ ЛО ПА и звоню Саре. Длинные гудки. Левая рука в беспокойстве — стучит по столу, правая настроена решительно — держит телефон у уха. Долго. Сейчас отрубится… Начинают говорить, уже слышу длинное, как тире в азбуке Морзе, «А». Главное не думать. — Привет, а Пенелопа… — Успеваю первым, стараюсь говорить как можно невнятней, сглатывая окончания. — Представьтесь! — Какое нетерпение, восклицательные знаки так и сыплются из динамика. — Том. — Том, какого черта. — Спасибо, мама, что назвала меня так скучно. — Ты где?! Почему ты не берёшь трубку?! — Телефон спёрли. — С тобой одни проблемы. — Не знаю уж от лица какого Тома говорю, но мы с ним явно похожи. Сара шумно выдыхает сквозь зубы — ну чисто на морской прибой. — Через час Пенелопа закончит, ты успеешь? — Куда? — В Фойл, черт тебя дери, ты что вообще… Том?! — Говорит куда-то в сторону. — А с кем тогда… Отрубаю звонок и выключаю телефон. Сижу ещё секунд десять с закрытыми глазами, нащупываю в нутре остатки того самого, удивительного, пьяного обаяния, которое позволяет чувствовать себя значимым, а потом хватаю куртку, бейсболку и бегу навстречу графине Бервик так быстро, словно за мной мчится чёрный пёс размером с дом.

***

«Добро пожаловать, любитель книг, ты среди друзей» — читаю надпись над входом в центральный зал книжного магазина Фойл. Кручу башкой. Сколько тут этажей? Три, четыре, сто? И где Пенелопа? Какого черта вообще она забыла в книжном?.. Ах, ну да, она ж… — Я могу вам помочь, сэр? — Ко мне подходит консультант, наверное, выгляжу совсем невменяемо с потносвекольной рожей — две улицы бежал, кто ж знал, что именно сегодня на Черинг Кросс лучше ехать на метро, а не такси. От заявленного Сарой часа остается минут десять. — Да не знаю, — одергиваю дутую куртку. Ох, ладно, спортивные штаны она все равно не прикроет, так чего теперь стесняться. — У вас тут графиня нигде не пробегала? Консультант смотрит на меня, я смотрю на него. Ни следа удивления. — Боюсь, леди Бервик уже закончила основную часть своей лекции, но, думаю, вы успеете подписать книгу. — Улыбается так профессионально, что зависть берет. — Это на втором этаже, сэр, по той лестнице налево. И я снова бегу, почти врезаюсь в стайку китайцев, почти получаю микроинсульт. Кишки от волнения завязываются на бантик, когда такое было-то в последний раз? Лет в четырнадцать? Пытались с парнями вскрыть мерседес. Черт бы тебя драл, вдовствующая ПЕ НЕ ЛО ПА Сидит за столом и волосы так красиво льются по спине и плечам, похожа на Годиву, готов стать её конём, только пусть разденется. Встаю в конец очереди из трех человек. Дышу с присвистом, девчушка передо мной оборачивается, фыркает. Больно надо, боже ты мой. Пенелопа старательно выводит закорючку на форзаце и отдаёт книгу синему чулку в косынке. Давай-давай, вали, Пеппи, по расписанию у меня крах в личной жизни. Фыркающая скоро тоже отчаливает, теперь нас с Пенелопой разделяет только стол, огромный, как Шервудский лес. Фанфары. — Привет, — снимаю бейсболку, — ты мне не тот номер дала. Вижу, как зеленые глаза расширяются — испугалась, удивилась, обрадовалась, разозлилась? Поди разбери. Секунда длится: Пенелопа открывает рот, контур губ такой идеальный, что хочу смазать помаду пальцами, наклоняюсь вперёд от нетерпения, сейчас-сейчас услышу голос. Секунда прерывается: с правой стороны Шервудского стола подкатывает Робин Гуд Сара. Это точно она, такую папку и такое измученнное лицо носят только секретари. Сара смотрит на Пенелопу, переводит взгляд на меня — бенефис сорван — и с радостью, от которой внутри становится гадостно, восклицает: — О, мистер Флеминг, какая неожиданность! — Со мной что-то происходит: пытаюсь сглотнуть, но слюны нет. Вроде как умер. — Вы так прекрасно сыграли в «Дюнкерке»! Киваю, стараюсь задержать момент, но он потерян, как и взгляд Пенелопы — смотрит за мою спину. Что ты туда-то смотришь, вот ведь я, такой красивый, в куртке со светоотражателями на рукавах. — Как вам подписать? — У неё такой приятный голос, создан для шептаний на ухо. Моё. Пенелопа заносит ручку над книгой, которую взяла тут же, из стопки на столе, а я чувствую, что это не ручка, а меч одобрения над шеей и прямо сейчас надо сказать, что такое… что-то потрясающее. В башку лезет мотив из «Монти Пайтон». — Номером телефона нормально будет. — Нет, не это, черт бы меня побрал, это НЕ потрясающее! — Вы очень настойчивы. — Сойдёт за комплимент. — Не совсем. Я тяжело вздыхаю, я уже так расстроен, что хоть медяки на глаза клади, но все равно цепляюсь за разговор. — Я-то думал, все вдовствующие графини старые, как Мэгги Смит. Пенелопа смотрит на меня, продолжает упирать стержень ручки в страницу. Ну! Реагируй! — Да, она несколько подпортила мне репутацию. — Шутка? Нет времени думать. Сара кашляет, привлекая внимание, пошла ты, Сара. — Пенелопа, — зачем-то делаю драматическую паузу, выглядит идиотически, — один шанс, дай мне шанс, ты же должна заниматься благотворительностью. — Только тележки с дерьмом помоечным мне и не хватает для полного попадания в роль. Ну и плевать, я зачарован, я готов давить на жалость, я готов давить на все, что давится. Пенелопа снова смотрит сквозь меня — стеклянные глаза — пафос проносится мимо, падает на пол, разбивается в дребезги. Не выдерживаю, оборачиваюсь: стеллажи, стеллажи, цветные обложки, надписи белым по чёрному на табличках, тетка с бумажным пакетом, мужик, похожий на спичку. — Вы наверное думаете, Том, что я очень… — Делает паузу, подбирает слово. — Интересная личность, но это не так. — Мне все равно. — Мне все равно, что она там думает о себе, мне все равно, что она думает обо мне, мне хочется… сам не знаю, чего мне хочется. Может, ее всю, а может только чувство, возникающее, когда произношу ее имя по слогам. Пе-не-ло-па. — Морально готов умереть рядом с тобой от скуки. — А вы актёр, да, Том? Я не смотрела с вами фильмов, извините, — она не улыбается ни виновато, ни примирительно, никак. Извиняется не извиняясь. Мне нравится. — Ну и не надо, — пожимаю плечами. — Я твои книги тоже не читал. Ничья. Пенелопа смотрит на меня снизу вверх. Только вот она не оценивает, она совершенно точно пытается представить себя рядом со мной. Уж я-то в таких взглядах разбираюсь. Наверное. — Хорошо, только давайте договоримся: один раз. — Захлопывает книгу, берет обычный листок, а, ну правильно, книгу-то я не читал, чего на меня форзацы тратить. — Честно говоря, я заинтригована, либо вы сумасшедший, либо… — Делает паузу, записывает номер, когда пишет, наклоняет голову вправо, волосы соскальзывают, открывая маленькое аккуратное ухо. Я не фетишист, но так хочу его облизать, аж рот сушит. — Либо я польщена, никого в жизни так не впечатляла, чтобы меня преследовали по книжным магазинам. Протягивает сложенную пополам бумажку, зажата между безымянным и указательным пальцами. Так обычно дают деньги персоналу. Награда за старания. Ну, я не то, чтобы гордый. — Там точно все правильно? — Смотрю ей в глаза, в оскале ягуара лишь смутно угадывается улыбка. А ты совсем не маленькая зашуганная девочка, потерявшаяся в этом недружелюбном мире, да, Пенелопа? Скорее бы зарубила мужа мечом, чем поехала голая на коне, да, Пенелопа? — Или мне прямо сейчас перезвонить? — Попробуйте, настойчивость смягчает судьбу, как говорил Флобер. До свидания, Том. — Она встаёт, говорит пару слов Саре, очень тихо, не могу разобрать, и уходит. Сара на прощание смеривает меня взглядом «чернь распустилась». Снобка, чтоб тебя, сама поди из Ист-Энда, даром, что слова научилась правильно выговаривать. Смотрю как Пенелопа уходит, брюки в клетку удивительно идут ее ногам и всему, что выше. Потрясающе. Просто потрясающе. Интересно, что сказал бы Флобер, если бы увидел вдовствующую графиню со спины?.. Пока спускаюсь, пока курю три подряд, пока четыре раза подряд проверяю, правильно ли забил в телефон цифры с бумажки, проходит минут пятнадцать. Руки трясутся, никак не отпустит. — Ты из её шайки?! — Вижу мужские начищенные ботинки. В башке растет давление — паровой котёл, красная зона. Растёт давно, замечаю только сейчас. — Скажи немедленно! — Хватает меня за рукав куртки. Переворачиваю бейсболку козырьком назад. Давай-давай, ещё навали, полудурок… Где-то уже его видел. Или нет. У мужика безумные глаза на выкате и очень дорогое пальто. Брокер, что ли? — Отвали. — Пусть она вернёт! — Орёт на всю улицу, на нас оборачиваются. Скидываю его руку, слежу за второй, не хватало ещё едц* под ребро получить. — Отвали, сказал же. — Воры! — Хватает меня за грудки. Вот оно! Молодец! Пробиваю в переносицу головой, держи поцелуйчик из Глазго, урод. Сгибается и визжит, вся морда в кровавых соплях. Пока больше никто не завизжал, разворачиваю бейсболку, надвигаю ее поглубже и быстрым шагом иду в переулок. Руки больше не дрожат.