Дирхаунд

сейчас раз два три четыре пять хочу тебе челюсть падаль сломать Вцепляюсь ему в плечи — треск ткани — прекрасно, отбрасываю назад аж за себя, Пенелопа падает — плохо, оборачиваюсь — явно не рад меня видеть. — Привет. Бью ему под коленную чашечку — визжит — замечательно, и в ухо кулаком. Падает на колени. Ну! Фаталити! Рихтуем рожу! Пенелопа со спины обхватывает мою грудную клетку руками. — Том. Всё. Том, — кашляет мне в ухо, еле сипит. Это просто прекрасно. Переступаю вперёд, переступаю назад, всего колотит, не могу на месте стоять. Но это просто прекрасно. Спасибо, брокер. Сидит на асфальте, держится за голову и смотрит вроде на меня, а вроде и нет. Ну, все: или сотрясение, или ангельский хор слушает. Опускаю руку. — Успокоился? — Нет. Вру. Пенелопа хрипло, как через силу, всасывает воздух, потом снова кашляет мне в плечо и разжимает руки. Она мысли, что ли, читает? — Куда ты его ударил? — В ухо. — Эй, Джордж, эй. — Присаживается рядом, на корточки, поправляет платье. Так отлично обтягивает, спасибо. Я же хотел покурить. Вынимаю пачку с зажигалкой, пока она пытается достучаться до своего Джорджа. У меня руки дрожат — первую сигарету роняю. — Может, у него кровоизлияние? — Пенелопа оборачивается на меня, на шее алые пятна. Да лучше б оно и было. — Не реагирует. — Да, перестань. Сотрясение просто. — Ты можешь мне помочь его к стене посадить? Помочь тебе. Конечно, Пенелопа, я именно что тебе помогу. Сколько в тебе? Фунтов сто двадцать? Подхватываю Джорджа под мышки, оттаскиваю к стене. Он вроде даже слегка очухивается, бухтит, что пантере бела света не видать. Бела света уже и правда не видать, тут он прав, резко потемнело, но лампу над пожарным выходом пока не включили. Оно и к лучшему. У Пенелопы лицо белое, только губы алые из-за помады и круги чёрные под глазами. Ох, детка. Снова присаживается рядом с Джорджем, обшаривает карманы его пиджака. Кошелек ищет? Ну, хоть деньгами разживемся. Нет, телефон. Заблокирован на отпечаток пальца, но угадывает с первого раза — большой на левой руке. Джордж не сопротивляется, только смотрит на неё… удивлённо что ли. Неужели удар по голове вызвал просветление в мозгу? А с чего Пенелопа решила, что он вообще шизофреник? Может, он притворяется, а что удобно: раз в год твори, что хочешь — кидайся на людей, бейся в истерике, души аристократию. Он, наверное, не шизофреник, он, наверное, лейборист. Я стою над Пенелопой, курю, смотрю, как она роется в телефоне, и прокручиваю в башке обрывки фантазий. Неуместных, естественно. Это ж я. — Он всех переименовал, — показывает мне контакты. 5879, 3567 и все в таком роде. Вот ведь. — Кому ты собралась звонить? — Его жене, — растерянно листает записную книжку вверх-вниз. — Звони по тому номеру, где больше всего пропущенных. — Слишком долго на меня смотрит, зелёный как будто пылью побит. — Слушай, давай отвезу к врачу. — А этого шизика здесь бросим. Она отмахивается. Набирает номер: в скобках написано число пропущенных, успеваю увидеть, что их аж пятьдесят два. Трубку берут почти сразу. — Клара? — Странно, что жену не Дульсинея зовут. — Да, это Пенелопа. Да. — Слышу в ответ кудахтанье, но слов не разобрать. Мне до сих пор хочется крушить. И лагера. Можно даже одновременно — лагера и крушить. А если кто-то ещё выйдет проветриться? Подпираю пожарную дверь собой. — Клара, я ударила Джорджа. Он начал меня душить. Не знаю. Да. Это уже месяц. Ты не могла бы приехать? Да, я пришлю сообщение с адресом, конечно. — Ты его ударила? — переспрашиваю на всякий случай. Может, у неё от недостатка кислорода нейроны умерли, или что там в мозгу. — На меня в полицию Клара точно не заявит, — откидывает волосы с лица назад, как в рекламе шампуня. Я сражен. — А с чего он вызверился вообще? — Премию же мне присудили. Несправедливо, ведь, как он считает, работа его, — засовывает телефон обратно Вольфу в карман, он смотрит на неё и даже что-то спрашивает, но Пенелопа не реагирует. У неё деловой вид, трясущиеся руки и твёрдый голос. — Ты не мог бы принести мне сумку? У сумки ручка цепочкой, вот если бы Джордж начал душить её такой штукой, все бы кончилось очень быстро. У меня по спине холодок пробегает. Сама забирает из рук сумку — слишком долго пялюсь — достаёт уже свой телефон, влажные салфетки: вытягивает одну, начинает протирать ей шею и одновременно звонит. — Ники? Ты можешь приехать? Том, — быстро смотрит на меня, — мой друг, — ну, хоть так, — ударил Вольфа по голове. Боюсь, придётся тебе заканчивать свои дела чуть позже. Я хочу, чтобы ты помог Кларе отвезти его в больницу. Нет, Джорджа. С Томом все нормально. Со мной тоже. Да, Том тут. Ники, мне очень неловко, давай включу громкую связь. Как хочешь. Да, жду. Подходит ко мне, тоже прислоняется к двери. У неё платье чёрное, плечи открыты. Вот ведь, Томми, вот ведь ты галантный мужчина. Зажимаю сигарету в зубах, стаскиваю пиджак. — На, держи. Даже не отнекивается, сразу на плечи накидывает. — Спасибо. Пенелопа смотрит на Джорджа, я смотрю на Джорджа — Джордж сегодня гвоздь программы. Надо было ещё по рёбрам ему съездить. Он как чувствует, отворачивается в сторону. Кровь из уха не течёт, крепкая башка. — Джордж, ты как? — Поднимет веко изредка — картину вберет в себя зрачок, затем извергнет! — Причём тут Рильке. — А, так это Рильке, я думал, это бред. — Мне хочется чего-нибудь ужасного. Такого, от чего потом душевные терзания. — Сигаретку? — Нет, ещё ужасней. Можно пригласить её ко мне домой. Тинки вчера впал в старческий маразм и разорвал одеяло на куски, там достаточно ужасно. — KFC? Ты была в KFC? — У женщин всегда душевные терзания после ведра острых крылышек. Закрывает лицо ладонями, плечи дергаются, думаю, что плачет, даже руку к ней протягиваю, но потом слышу смех. Поднимает голову, смотрит на меня, у неё аж слезы выступают. — К тебе невозможно привыкнуть. Да я и сам не могу к себе привыкнуть. Избил человека и сразу после пялился, как тебя платье обтягивает. — А оно тебе надо? — Сейчас мне кажется, что это лишнее. Бросаю окурок, затаптываю. В кармане пиджака лежит её айкос. Мне не хочется его отдавать. — Ну, ты избила старину Джорджа. Пойдешь как соучастник, тебе теперь от меня не отвертеться. Она держит пиджак за лацканы, кутается в него. — Даже бы моя собака от тебя не отвертелась, — улыбается. Да я сегодня в ударе. — А она постоянно норовит улизнуть. — И что за собака? — Дирхаунд.