Укройся в моих объятиях

Звезды этой ночью были необычайно яркие. Гермиона пыталась сосредоточиться на их счете — таком пусть и бесполезном, но монотонном занятии, которое могло бы помочь уснуть. Однако мозг девушки считал иначе и вихрем крутящиеся мысли не желали покидать голову. Пришлось выпить обезболивающее зелье спустя час усиленных раздумий. Боль прошла, а сон появляться не планировал. Гермиона получила потрясающую жвачку для мозга, но никак не могла расправиться с ней. Она все думала о стратегии, выбранной Министерством. Пыталась проанализировать все нюансы с разных сторон. Представила, как разворачивались бы события, выбери Министр другую стратегию: Скитер и другие журналисты узнали бы о произошедшем и уже через несколько часов, максимум сутки, появились первые статьи; магическое население разделилось бы на два лагеря: одни, вероятно, в тайне, предпочли бы не ловить преступника до тех пор, пока он не расправится с кем-то еще из Пожирателей, другие же были бы обеспокоены (Гермиона предполагала, что этой частью стали бы семьи потенциальных жертв и их друзья); и, как ей казалось, убийца предпочел бы затаиться. Гермиона склонялась к мысли, что преступление не будет последним. Она рассмотрела вариант, о котором говорил Перси — убийство из мести. Но, поразмыслив, пришла к выводу, что если преступник и хотел отомстить, то, скорее всего, на Розье-старшем не остановится — зачастую Пожиратели отправлялись на «задания» не поодиночке. Так что, даже если Розье сделал что-то ужасное убийце или его семье, следующими жертвами станут другие Пожиратели, участвовавшие в «задании». Но, конечно же, Гермиона не стала полностью откидывать мысль, что Розье вполне мог совершить поступок, за который в итоге поплатился жизнью, и в одиночку. Хотя этот вариант казался наименее возможным. Ей казалось, что будь это убийство единственным, преступник не стал бы оставлять тело в атриуме Министерства — просто спрятали бы где-то, а не устраивали показное шоу. Но она никак не могла разгадать послание, скрытое за этим действием. А оно было, в этом Гермиона не сомневалась. Перси сказал, тело было изувечено и установить личность удалось не сразу. На подобное способен либо действительно разъяренный человек, либо полнейший псих. Либо и то, и другое. Отталкиваясь от того, что Гермионе казалось наиболее вероятным (а именно: убийства продолжатся), стратегия Министерства была хороша тем, что задействованы только нужные люди и паники, возникшей бы среди Пожирателей, удалось и удается до сих пор избежать. Но это, увы, вовсе не обрадовало. Потому что она вдруг поняла, что Министерство тоже рассматривает вариант того, что будут еще жертвы. И они ловят преступника на живца. Используют бывших Пожирателей как приманку. Информации об убийце крайне мало и, к великому сожалению, Гермионе пришлось признать, что единственное, что и она, и сотрудники Министерства могут сделать — ждать. Ждать следующих жертв. И для этого отлично подошли ни о чем не подозревающие Пожиратели смерти. Поэтому они медлят. Большая часть населения все еще скептически относится к амнистированным Пожирателям, а некоторые продолжают ненавидеть и презирать. Гермиона не могла осуждать этих людей. Более того, она не была уверена, что сама была бы не прочь узнать о смерти некоторых из них. Поэтому Министерство считает, что в данной ситуации спешка ни к чему (в защиту можно сказать, что у них все же не так уж и много информации для расследования), в основном они пытаются выяснить, как убийца проник в атриум. Беспокоятся, что среди сотрудников завелся преступник? Или переживают о собственной безопасности? Так много вопросов и чертовски мало ответов. Гермиона трижды успела отругать себя, что ввязалась в такое запутанное дело. И еще четыре раза попыталась убедить, что поступила так из-за справедливости. Однако, размышляя над значением слова «справедливость», непослушный мозг убеждал, что вариант расправы над бывшими преступниками (а именно Пожирателями) куда лучше подходит под это понятие. Они ведь заслужили, разве нет? И тут мысли всегда возвращались к тому, из-за кого Грейнджер вообще не спит в такой поздний час и раз за разом прокручивает в голове сказанное Перси, играясь с полученной информацией и пытаясь прийти хоть к каким-то выводам. Прорисовать детали будущей стратегии. Драко, мать его, Малфой. После двух попыток убедить себя, что желание защитить его — временное помутнение, Гермиона признала, что даже мысленно не звучала убедительно. То чувство ужаса, холодом окатившее её с ног до головы, стоило представить выражение лица слизеринца, когда он узнает о смерти родителей (чего не произошло, однако фантазия гриффиндорки отлично справлялась с визуализацией), нельзя было спутать ни с чем. Тогда Гермиона решила сосредоточиться на мысли, что просто не желает видеть кого-то настолько же сломленным, как она сама. Пусть это и Драко Малфой. Неважно. Гермиона предпочла думать, что поступила бы так для любого другого человека. Когда мозг начал прокручивать всю информацию по десятому кругу, девушка не выдержала. — Люмос. Слабого света палочки было достаточно, чтобы осветить небольшой участок пола под ногами и не разбудить спящую Джинни. Гермиона добралась до скинутых на спинку стула джинсов, из кармана которых торчал край свернутого надвое листочка пергамента. Вынимает записку, но запрещает себе еще раз читать её. Если бы Гермионе дали чернила и заставили продублировать написанное, она бы с точностью до мелочей смогла повторить почерк Малфоя — столько раз читала проклятые слова поздравления, сидя в ванной комнате. Она пыталась ненадолго отвлечься от мыслей о Розье и выбрала меньшее из двух зол — Драко. Закрыв глаза, гриффиндорка могла вспомнить все завитушки букв почерка слизеринца. И это бесило. Приходится воспользоваться палочкой, чтобы достать блокнот в кожаной обложке с верхней полки стола. Так удается избежать шума. Ей нужно ненадолго занять себя, прежде чем организм наконец устанет и позволит Гермионе погрузиться в сон. В конце концов, ничего не случится, если она одним глазком прочитает рукопись. Ни одна книга еще не пострадала от рук Грейнджер, так что она была уверена, что завтра же сможет передать Малфою его заоблачно дорогой подарок в целости и сохранности. Однако не воспользоваться возможностью — грех. Садится на пол, облокачиваясь спиной на прохладную стену. Блокнот опускает на согнутые в коленях ноги и, открывая первую страницу, взглядом медленно скользит по строкам. Старается запомнить все детали почерка Барда Бидля так же досконально, как сделала это с запиской Драко. Впитывает в себя каждое слово, каждое зачеркнутое предложение и вынесенные на поля заметки. Гермиона приходит в себя только когда первые лучи солнца пробиваются в комнату. С ужасом осознает, что за все это время не изучила и половины рукописи — некоторые фрагменты текста плохо сохранились и пришлось покорпеть, чтобы разобрать написанное. Она также обнаружила, что как минимум одна сказка не вошла в изданный сборник, и истинное гриффиндорское любопытство не позволило перевернуть страницу, пока сюжет не отпечатался в мозгу. Ей придется вернуть не изученную до конца рукопись. Сердце больно кольнуло от этой мысли. Но Гермиона твердо решила, что не может оставить себе такой подарок. И дело было не только в дарителе — Грейнджер не хотела чувствовать себя обязанной. Ценность блокнота превышала всевозможные рамки. Тихо спрятав рукопись в сумку, с которой, собственно, и приехала, девушка поплелась обратно к кровати. В её руке все еще была зажата записка, которая изрядно помялась, когда Гермиона пыталась спрятать её в карман незаметно для Джинни. Забравшись под одеяло, Грейнджер позволяет себе еще раз развернуть пергамент и пробежаться взглядом по тексту. Приходится поднести листок к самому лицу, чтобы при таком плохом освещении что-то разглядеть (в чем было мало надобности, ведь она действительно заучила каждую деталь). И на секунду ей кажется… Мерлин, нет. Около десяти раз на бешенной скорости в голове звучат просьбы здравого смысла убрать пергамент подальше. И десять раз сердце, вмиг начавшее разрывать ударами грудную клетку, оказывается громче. Гермиона подносит записку к носу. Пергамент пахнет Малфоем. Она хочет убить себя за то, что различает его аромат на проклятом листке. И за то, что так глубоко вдыхает ту свежесть, которая всегда исходит от слизеринца. Гриффиндорка устала считать, сколько раз с момента возвращения в Хогвартс приписывала себя в ряды сумасшедших. Но она делает это снова, поворачиваясь спиной к Джинни и зарываясь носом в подушку, под которой прячет ладонь с зажатой в ней запиской. Ей нужно поспать. Да, определенно. Иначе завтра трансгрессия точно закончится рвотой и головокружением. Именно по этой причине Гермиона позволяет себе задействовать всю фантазию и представить, что подушка пропитывается тем ароматом зимы, исходящим от спрятанного под ней пергамента. И, вдыхая знакомый запах, который почему-то кажется таким далеким, словно из глубокого прошлого, но слишком знакомым, чтобы так легко забыть, чувствует, как мир вокруг постепенно растворяется.

***

После аппарации Гермиона, как и предполагала, чувствовала себя просто отвратительно. Слава Мерлину её не вырвало около ближайшего здания в Хогсмиде, но до самой Башни старост желудок беспощадно издевался над хозяйкой. Джинни пришлось сопроводить подругу до пятого этажа, где Гермиона заверила её в том, что самостоятельно справится с оставшейся дорогой, и отправила Уизли к Гарри, которому также пришлось стать сопровождающим, только уже Рона — его тоже нещадно потрепало во время перемещения. Только, как предполагала Грейнджер, в его случае причиной был слишком плотный завтрак. Она плохо помнила, как добиралась до комнаты, но, как только оказалась около кровати, забралась под одеяло, и погрузилась в сон сразу же, как почувствовала тяжесть Живоглота рядом с собой. От кота исходило тепло, и Грейнджер, которая почему-то дико замерзла, хотя погода наоборот располагала, расслабилась. К счастью, снов не было. Пришлось бы тяжко еще и с кошмарами бороться. За окном уже заходило солнце, когда Гермиона проснулась. Мысленно прикинула, что проспала около четырех часов, что, по меркам девушки, для дневного сна было слишком много. Тошнота, благо, прошла. Да и в принципе самочувствие улучшилось. Обрадованная тем, что во вмешательстве мадам Помфри нет нужды, гриффиндорка довольно бодро подорвалась с кровати. С удивлением обнаружила, что спать улеглась в той же одежде, что и аппарировала из Норы. Однако быстро вспомнила свое состояние по возвращении в Башню и простила себе такую погрешность. Быстро переодевшись, Гермиона решила провести несколько часов в библиотеке — часть её домашнего задания не была завершена. Вообще-то, подобное было совершенно не в духе Грейнджер. Она планировала закончить с делами до отъезда в Нору, но неожиданно в четверг навалилось дополнительное дельце, не терпящее отлагательств. Гермионе пришлось в экстренном порядке составлять график дежурств за Малфоя, который лежал в бессознательном состоянии в больничном крыле. В библиотеке девушка, помимо доклада по нумерологии, успела также лично для себя составить план подготовки к балу, куда входила беседа со студентами из Хаффлпаффа, о которых говорила Пэнси (этот пункт был отмечен красными чернилами), и второй план (хотя это был скорее набросок), продублированный на восьми пергаментах уже для каждого из префектов. Гермиона решила, что больше ни за что не позволит мыслям о Малфое затмить разум и заставить забыть об обязанностях Главной старосты. И пусть потраченное на гневное бурчание время все же относилось к запретной теперь категории «мысли о Драко», Грейнджер позволила себе мысленно врезать слизеринцу по самодовольной роже. О его родителях и Розье в это время предпочла не думать. В конце концов, так недолго и с ума сойти. Она не планировала отказываться от своей злости на Малфоя только из-за того, что впуталась в безумную историю «спаси бывших Пожирателей». Когда с планами было покончено, Гермиона еще несколько раз пробежала взглядом по строчкам своего доклада и, не обнаружив ошибок, со спокойной душой свернула пергаменты и спрятала их в сумку. Она хотела как можно скорее вернуться в Башню, чтобы провести какое-то время за изучением блокнота Барда Бидля, поскольку, судя по закрывающейся библиотеке, время было позднее, а потому Гермиона надеялась не встретиться с Малфоем до завтрашнего дня. А это значило, что сегодняшней ночью её внимание всецело принадлежит драгоценной рукописи пятнадцатого века. Гриффиндорка считала шаги, возвращаясь в Башню, лишь бы занять чем-то голову. Сегодня утром она с сожалением обнаружила, что любая свободная минута заставляла мысленно возвращаться к рассказу Перси. Ей совершенно не хотелось думать обо всем этом снова. Новой информации не будет еще какое-то время, и Гермиона не могла предположить, сколько именно, а потому все попытки изнасиловать собственный мозг приведут лишь к головной боли. Она пообещала себе изложить все догадки на пергаменте (который, впрочем, практически сразу придется сжечь, чтобы, не дай Мерлин, никто не смог его найти), поскольку так было легче собрать мысли в голове. Но пока она хотела только отдохнуть от размышлений. Гермиона не сдерживает шумного вздоха, когда глаза слепит яркий свет. В коридоре царил привычный полумрак, но, ступив через потайной ход, неожиданно попадает в слишком ярко освещенную комнату. Вечерами в гостиной зачастую не горят свечи, обычно достаточно камина (а, быть может, она просто не спускалась сюда в такое время раньше), но сейчас в комнате будто зажгли все свечи, что у них вообще имелись. Растерявшись, девушка не сразу замечает развалившегося в кресле Драко. Он повернут к ней спиной, но Грейнджер все равно без труда удается узнать книгу в руках слизеринца. Пособие по защите от темных искусств. То самое, что уже отбирала у наглого парня, потому что это подарок Перси, а она не была уверена, что Малфой как следует обращается с книгами. Да и вообще… С чего это ему трогать её вещи?! Однако в любой другой день Гермиона, вероятно, просто с закатыванием глаз прошла мимо, махнув рукой на попытки избавить свою собственность от нахальности Драко, но это было бы «в любой другой день». Гриффиндорка была зла. Она обнаружила это сегодня в библиотеке, когда осознала приближающуюся встречу с парнем. Конечно, сразу вспомнилась ужасная ситуация на поле для квиддича и Гермиона сама не заметила, что порвала один из листов пергамента. Сейчас, когда опасность миновала, она в полной мере могла злиться на Драко. Хотя, конечно, здесь было бы уместнее сказать «из-за Драко», поскольку злость была направлена не на саму ситуацию, а исключительно на его наплевательское отношение к своему здоровью (после недолгих размышлений Гермиона пришла к выводу, что все же он чувствовал себя плохо еще до подъема в воздух). Но, поскольку это все еще было странно — волноваться из-за Малфоя, — девушка предпочла проигнорировать данный факт и просто продолжила сердиться. Ей ничего не стоит выхватить книгу из рук Драко. Он оказался слишком увлеченным чтением, чтобы обратить внимание на присутствие в комнате еще одного человека. И, когда пособие резко испаряется из его рук, наконец оборачивается. Серые глаза встречаются взглядом с карими. И Гермиона оказывается не готова к этому. Пульс начинает стучать в висках, и гриффиндорке приходится напомнить себе о злости, чтобы немного прийти в чувство. За те три дня (или четыре? Она сама не уверена), что они не виделись, Грейнджер успела отвыкнуть от прямого зрительного контакта с Драко. Зато эти проклятые глаза фантазия очень реалистично рисовала девушке каждый раз, стоило подумать о Малфое в Норе. — Это моя книга, — жестко выдает, гордо вскидывая подбородок. Вот так, Гермиона. Держи спину прямо. Драко, чей взгляд до этого казался слишком серьезным, отвечает усмешкой. Девушка вовсе не удивляется той наглости, отразившейся на бледном лице. Она невольно задается вопросом, был ли слизеринец такой бледный на прошлой неделе, когда они виделись при нормальных обстоятельствах, либо же он все еще чувствует себя паршиво. Приходится прикусить язык, чтобы не спросить его о самочувствии. — Растеряла последние крупицы манер за время тесного контакта с Уизли? — Малфой поднимается с кресла и стряхивает с брюк невидимую пыль. Гермиона пользуется моментом, чтобы подавить возмущение, наверняка слишком ярко отразившееся на лице. Подтекст его фразы очевиден, и девушка не может не оскорбиться. Да что он себе позволяет? — Такие как ты, Малфой, не знают значение слова «манеры», — глаза гриффиндорки сужаются, будто она и правда пытается разглядеть проблески вежливости на лице Драко. Даже если бы действительно пыталась, ничего не вышло бы. — Родился с золотой ложкой во рту и думаешь, что можешь брать чужие вещи без разрешения?! — скрыть раздражение уже не удавалось и, чтобы не наброситься на слизеринца с кулаками, Гермиона крепче прижимает пособие к груди. Конечно, дело было вовсе не в книге. Она и сама понимает, как нелепо, должно быть, выглядит со стороны. Стоит здесь, наверняка раскрасневшаяся от злости, вцепилась в несчастную книгу так, словно Малфой может вырвать её из рук и порвать на кусочки. Чуть не кричит, хоть и пытается контролировать интонацию, отчего голос срывается под конец фразы, делая ситуацию еще более нелепой. Мерлин, он наверняка даже не понимает, что в голове Гермионы вовсе не чертово пособие по защите от темных искусств, а картинка лежащего на больничной кушетке Малфоя. Признаться, ей даже хотелось бы вывести Драко из себя. Пусть тоже побесится. Но, как назло, он лишь закатывает глаза. Совершенно беззлобно, что лишь еще больше подпитывает ярость гриффиндорки. Потому что он делает это так, словно какой-то ребенок пристал к нему с дурацкими расспросами. Так, будто претензии Гермионы не воспринимаются всерьез. Кажется, он собирается что-то ответить, но Грейнджер перебивает, слишком жестко опуская пособие на каминную полку: — Ты самовлюбленный индюк, который думает только о себе и плевать хотел на всех окружающих! Всегда поступаешь так, как тебе хочется, и совершенно не думаешь о других людях! — ей приходится сдержаться, чтобы не топнуть ногой и дать энергии выйти наружу, потому что это будет выглядеть совершенно нелепо и ничуть не прибавит Гермионе серьезности в глазах Драко. — И знаешь что, Малфой?! — замолкает на мгновение, чтобы набрать в легкие побольше кислорода, и выпаливает на одном дыхании. — Я не приму твой невероятно дорогой подарок, потому что каждый раз он будет напоминать мне о таком избалованном придурке, как ты! Из уст вырывается громкий вдох, и Гермионе требуется несколько секунд, чтобы отвлечься от шума в ушах и сосредоточиться на выражении лица Малфоя. Он выглядит удивленным всего одно мгновение, прежде чем скрывает это за своей привычной маской. А гриффиндорка с ужасом осознает, что только что лишилась последнего шанса изучить рукопись до того, как придется её вернуть. Да, она пообещала, что отдаст блокнот Малфою сразу же, как увидит его, но… Возможно, только на один день… Грейнджер тяжело вздыхает, признавая, что действительно надеялась оставить рукопись еще ненадолго. Даже не на день — на ночь. В любом случае, теперь это было не важно. Слизеринец огибает кресло, останавливаясь в нескольких метрах от Гермионы. Она слишком погружена в сожаления о расставании с такой ценной вещью, чтобы придать большое значение сократившемуся между ними расстоянию. Приходится насильно выдернуть себя из мечтаний о ночи за чтением сказок, чтобы не упустить нить диалога. Хотя, сложно назвать диалогом то, что сейчас происходит. Слизеринец небрежно опускает руки в карманы брюк, но девушка не успевает разозлиться на его наплевательское отношение ко всему тому, что она сказала минуту назад. — Мерлин, Грейнджер, ты правда настолько психуешь из-за подарка, или тебя Уизли не кормили и спать запрещали? — Что? — Гермиона чувствует себя полнейшей дурой, пока стоит перед Малфоем, хлопая глазами и не понимая, что он говорит. — Говорю, ты сливаешься со штукатуркой на стене. Когда до Грейнджер доходит, она непроизвольно фыркает. С цветом её лица и состоянием в целом все было нормально до того момента, как собственное любопытство не заставило выпытать у Перси детали его работы. После бессонной ночи и не самой удачной трансгрессии Гермиона с ужасом обнаружила, что стала похожа на умирающую. За весь день кусок в горло не лез, а потому у неё было достаточно причин, на которые можно было списать нездоровую бледность. Впрочем, самой основной оставалась нервотрепка после разговора с Перси, что в полной мере отыгралась за весьма удачный день рождения. И вот она снова вернулась к мыслям о Пожирателях. Гермиона практически чувствует, как со взгляда пропадает злость, когда изучает черты лица Драко. Пытается найти что-то общее с Нарциссой и Люциусом. Анализирует связь родителей и сына. Сама не знает, зачем. Она не может позволить себе сказать ничего лишнего, а потому, должно быть, выглядит невероятно странно, когда с таким интересом вглядывается в лицо Малфоя. Что бы он сказал, узнай всю правду? Что бы сделал? Гермиона не уверена, что желает получить ответы на эти вопросы. Он бы разозлился. Совершенно точно разозлился бы, потому что гриффиндорка, со своей уравновешенностью и способностью здраво мыслить в стрессовых ситуациях (хотя в последнее время эти черты куда-то регулярно сматывались), была бы в ярости, если бы кто-то посмел скрывать от неё такую важную информацию о родителях. Драко же, вероятно, разнес бы половину Хогвартса. И первой жертвой стала бы Гермиона. — Ты меня раздражаешь, Малфой. Так сильно раздражаешь. Обращается к нему, а убедить пытается себя. Девушка будто надеялась вбить в свою голову это утверждение, но мозг (наверняка под влиянием ненавистного сердца) в этот раз явно рассуждал в противоположном направлении — прекратил воспринимать Драко как просто недруга детства и почему-то решил, что стоит попытаться защитить его. Его и Нарциссу с Люциусом. Какой абсурд. Еще большим абсурдом было то, что Гермиона не жалела. Даже когда Драко вел себя так, что хотелось залепить пощечину, ей не казалось ошибкой то, во что по собственной воле ввязалась. — Куда ты собралась? — голос Малфоя останавливает девушку у подножья лестницы. Она двинулась в сторону второго этажа, чтобы, скрепя сердце, достать из зачарованной сумки рукопись и вернуть её прежнему владельцу. — А как же продолжение? — Продолжение? — Грейнджер нервно втягивает нижнюю губу, полубоком становясь к Малфою. Ей стоило взять блокнот с собой в библиотеку. Тогда успела бы изучить еще несколько страниц. — Ты закончила свои оды о ненависти ко мне? — слизеринец фыркает, а в уголках его губ мелькает тень улыбки. Это лишь служит очередным доказательством несерьезного восприятия Малфоем слов Гермионы. Она уж было успокоила свою ярость, переключившись на мысли об убийстве Розье-старшего, но, как и всегда, Малфой чудом вновь заставил бурлить вулкан раздражения внутри девушки. Мерлин, она сейчас сама сломает ему шею. — Какой же ты невыносимый… Грейнджер проглатывает слова, когда Драко неожиданно приходит в движение. Она только сейчас замечает, что блондинистые волосы растрепаны и воображение само рисует картинку того, как парень зарывается в них ладонью. Он не разрывает зрительного контакта и в серых глазах Гермиона различает то, отчего её и без того неглубокое от раздражения дыхание перехватывает. Ей хочется врезать себе, поскольку одна часть непреодолимо желает подпустить Малфоя ближе, а другая кричит о том, что сейчас это будет величайшей ошибкой. Гермиона ненавидит то, что на самом деле, пока Драко приближается к ней, возрождает воспоминания о поганых бабочках в животе и задерживает дыхание, словно надеясь вновь ощутить их. Но прекрасно осознает, что в таком случае все точно рухнет. Как только он подойдет ближе. Когда сделает еще шаг к ней, остатки логического мышления и самоконтроля окончательно покинут Грейнджер. Тогда она, скорее всего, сама сделает ответный шаг. Допустить это было никак нельзя. Ей нужно было сосредоточиться. На своих обязанностях старосты, на спасении чертового мира. Мира Драко Малфоя, который, без ведома самого парня, находился на грани разрушения. Нет, она не может позволить себе… Только не сейчас, когда Гермионе как никогда нужно использовать все свои способности к рациональному подходу и упрямство, чтобы попытаться сделать хоть что-нибудь. Если Малфой сделает еще шаг, все полетит в пропасть. Она полетит в пропасть. Мысли не должны снова крутиться только вокруг их запутанных взаимоотношений. Грейнджер понимала, что так или иначе будет думать о Драко — в конце концов, она пыталась спасти его семью (хоть и не была точно уверена, что им грозит опасность), но думать о его чертовых руках, сжимающихся на её талии, и настойчивых, но мягких губах — это слишком. Гермиона подавила стон отчаяния, когда поняла, что уже думает об этом. — Стой на месте! — испуганно воскликнула девушка, и, к удивлению обоих, Драко действительно остановился. На его лице отобразилось секундное замешательство, словно он и сам не понял, почему послушался. — Не приближайся, Малфой, — гриффиндорка спиной продвигается по лестнице, опираясь рукой о стену, чтобы не свалиться. — Я серьезно, ни шагу. Даже с вновь восстановившегося расстояния ей был виден блеск в его глазах. Настоящие демоны, вовсе не бесенята. Не прекращает движения к своей комнате, опасаясь, что, если остановится хоть на секунду, передумает. Мерлин. Она окончательно спятила. Понимает, что Малфой буквально хочет поцеловать её, и думает лишь о том, чтобы сбежать до того, как поддастся искушению ответить. Ответить ему! — Грейнджер… — Нет! — выставляет свободную руку вперед, медленно качая головой. Будто пытается защититься от озлобленного животного. В какой-то степени это было правдой… — Тебе стоит поучиться манерам, — слизеринец прекращает попытки приблизиться (Гермиона предполагает, что, вероятно, её лицо слишком отчетливо передает всю гамму эмоций, начиная от страха и заканчивая растерянностью, что заставляет парня немного прийти в себя). — Подарки не возвращают, — уже более серьезно произносит Драко. — Малфой, ты вообще понимаешь о чем говоришь? — из уст вырывается сдавленный смешок. — Это рукопись Барда Бидля! Пятнадцатого века! Она невероятно ценная, как я могу принять… — Мерлин, Грейнджер, — он закатывает глаза, а Гермиона не находит сил, чтобы разозлиться, поскольку в голове вовсю сражается с одной из своих сторон, которая не желает расставаться с блокнотом. — Я не твой нищий придурок. Взгляд, которым одаривает парня способен убить. Но он слишком живучий и наглый, а потому лишь пожимает плечами, мол, ничего такого, просто правду сказал. — Прекрати измерять все деньгами, идиот, — яростно бросает, задвигая на задний план воспоминания о том, как и сама еще вчера оценивала стоимость подарка. Сейчас дело было не в этом. — Я говорю про другую ценность. Такими вещами не разбрасываются, это клад, ты не можешь просто раздавать настолько… — У тебя талант раздражать людей, Грейнджер, — гриффиндорка видит, как играют желваки на скулах Малфоя и неожиданно осознает, что он, похоже, действительно раздражен. Правда для неё все еще остается загадкой, какая часть их диалога вывела слизеринца из себя. Он вдруг делает широкий шаг по направлению к лестнице и, соответственно, к стоящей на ступеньках Гермионе. Она выставляет вперед и вторую руку, непроизвольно делая еще один неосторожный шаг назад. Нога практически соскальзывает со ступеньки, отчего сердце на мгновение замирает, чтобы в следующую секунду забиться в несколько сотен раз быстрее. Гриффиндорке удается удержать равновесие. Сквозь сбитое дыхание тараторит, чтобы остановить движение Драко: — Я же сказала не приближаться! — Ты не можешь считаться лучшей ведьмой своего возраста, если не понимаешь таких банальных вещей. — Малфой, прошу тебя… — Мерлин, как унизительно звучит её голос. Она буквально уговаривает его не приближаться. Драко замирает, но лишь для того, чтобы бросить едкое: — Я сказал тебе принять сраную рукопись, а ты отказываешься слушать, но ждешь чего-то от меня? — Это разные вещи! — Нет, одно и то же. Гермиона бы возмутилась такому дурацкому сравнению, ведь он настаивает принять слишком ценную для подарка вещь, а она всего лишь просила держать дистанцию. Ничего общего в этих двух ситуациях не было, что оба понимали, но Драко слишком упрям, чтобы признать это. А еще он не любил, когда что-то шло вразрез с его желаниями и умело манипулировал людьми так, чтобы изменить ход событий в свою сторону. А сейчас он именно этим и занимался, ведь наверняка пронюхал странный страх Гермионы подпустить его к себе слишком близко. Ей стоило сделать это. Просто назло. Чтобы он не мог помыкать ей. Но девушка четко осознавала, что в таком случае может попрощаться со здравым смыслом. И, в конце концов, будет ложью утверждать, что она действительно хотела расставаться с блокнотом. В ней говорил шок от того факта, что это был подарок Малфоя, и, наверное, немного гордости, ведь она приняла решение вернуть рукопись и убедила себя в том, что не нуждается в подобных «благодарностях» от слизеринца. А именно так Гермиона и расценила его действия. — Знаешь, тебе стоит научиться говорить «спасибо», Малфой, — фыркает девушка, но делает еще один аккуратный шаг назад. Так, на всякий случай. — Чего? — глаза слизеринца щурятся, а Грейнджер прикидывает, сколько времени понадобится на то, чтобы добежать до комнаты после своей следующей фразы. Если повезет, Малфой опешит и тем самым даст ей фору. — Я ведь спасла твою жизнь, когда ты, придурок, залез на проклятую метлу и, по всей видимости, желал расстаться с жизнью. Так вот, Малфой, пожалуйста. В этот раз Гермиона оказывается права — Драко выглядит удивленным. Вероятно тем, что она решила затронуть щепетильную тему, которую оба, казалось, старались игнорировать. Возможно, постой девушка чуть дольше, удалось бы разглядеть в серых глазах что-то помимо шока, но как только парень очухается, он совершенно точно больше не станет подчиняться просьбам Гермионы держаться на расстоянии. А потому ей приходится буквально взбежать вверх по ступенькам, чтобы поскорее добраться до собственной комнаты с замком. — Грейнджер! — слышит шипение Малфоя за спиной, но даже используя всю скорость и ловкость ловца, ему не удалось бы достаточно быстро достигнуть Гермионы. Она практически забывает о своей злости на него, когда сквозь самодовольную усмешку кричит, прежде чем спрятаться в комнате: — Я принимаю твою благодарность, Малфой!

***

Гермиона с излишней тревогой листала страницы Ежедневного пророка, слишком бегло, как ей казалось, оглядывая текст, а потому приходилось по нескольку раз возвращаться к уже прочитанному — сконцентрироваться на статьях было сложно, она все пыталась выцепить ключевые слова по интересующей, но пугающей теме. Конечно, гриффиндорка понимала, что не найдет никакой информации касательно Розье, но руки все равно дрожали, перелистывая страницу за страницей. Увидев газету на завтраке (на который, кстати, благополучно опоздала) у Гарри в руках, Грейнджер практически вырвала Пророк из рук друга, чем заслужила его удивленный взгляд. Однако действие осталось никем не прокомментировано, а потому Гермионе удалось без лишних объяснений приступить к чтению. Если еще хоть раз решит перечитать газету, то точно не успеет позавтракать — близилось время начала первого урока. Гермиона знала это, но все равно продолжила бегать взглядом по строчкам написанного. Ей стоило проснуться вовремя и тогда желудок не грозился бы урчать на занятиях, но от радостного осознания, что теперь рукопись во всецелом распоряжении Гермионы, она не смогла оторваться от чтения до глубокой ночи. — Гермиона, — загадочный шепот Рона выдернул девушку из собственных мыслей, возвращаясь в жестокую реальность. Поднимает вопросительный взгляд на друга, наконец выпустив из рук газету, края которой теперь изрядно помяты. — Ребята хотят отпраздновать твой день рождения в гостиной Гриффиндора, — с улыбкой сообщает рыжий, а Грейнджер только возмущенно фыркает. — Да? А то, что завтра занятия, ребят не волнует? — Перестань, ничего такого… — Гарри слегка толкает её в бок, становясь на сторону Рона. — Ничего такого? — недоверчиво переспрашивает гриффиндорка, качая головой. — Как же! Не говорите мне, что никто не принесет алкоголь. — Симус достал Антипохмельное зелье, — Рон перегибается через стол, чтобы прошептать это Гермионе, словно они обсуждают что-то невероятно секретное. В принципе, приблизительно так и было — Главной старосте предлагают закатить вечеринку в начале учебной недели. — Нет, это просто наглость! — гриффиндорка слабо стукнула по столу ладонью, чтобы выпустить пар, и при этом не привлекать внимания. — Если кто-то узнает, ты хоть понимаешь, что достанется всему факультету? Нет, даже хуже! Макгонагалл убьет меня. Признаться, Гермиона хотела бы расслабиться. Суббота прошла отлично, провести день рождения в Норе было отличной идеей, но после той ужасной информации, выпытанной у Перси, девушке казалось, что последние несколько месяцев она провела работая без перерыва — устала как морально, так и физически. Но это все еще оставалось сумасшедшей идеей, на которую она не могла так просто согласиться. Как минимум потому, что была ответственной и благоразумной, а пить в понедельник вечером — просто безумие, и… — Можешь остаться на ночь в Башне Гриффиндора, и никто не узнает. Мы ведь не будем шуметь, — заговорщически улыбнулся Гарри, вновь подталкивая подругу плечом. — Да, и, как я уже сказал, Симус достал… — начал было Рон, но Гермиона быстренько перебила его, поскольку мимо прошел какой-то любопытный младшекурсник, слишком явно глазеющий в их сторону. — Я — Главная староста, Рон. И не стану напиваться, как идиотка, — возмутилась Грейнджер, но, устало вздохнув, слабо кивнула, вновь взяв в руки газету. На этот раз только для того, чтобы не видеть довольные лица друзей. В конце концов, не было большого смысла долго сопротивляться, потому что, так или иначе, она уже знала, что согласится. Не было смысла тянуть с ответом. Если Симус даже достал антипохмельные зелья для всех, кого пригласили на «мероприятие», Гермиона была уверена, что алкоголь и, она надеялась, закуски тоже имелись в наличии. А потому от её «да» или «нет» зависело лишь то, будет ли присутствовать на празднестве. И лучше бы ей быть там, чтобы контролировать этих бездельников. Понедельник начинал нравиться все больше и больше, несмотря на то, что просыпаться рано утром после выходных всегда сложно. Но в этот день не было занятий со Слизерином, и девушка могла со спокойной душой заняться своими делами, не волнуясь о том, что вечно мелькающий в поле зрения Малфой может занимать слишком много места в её мыслях. Гермиона лишь закатывала глаза, когда Гарри и Рон шутили над тем, как она бегала по коридорам с куском небольшого пергамента. Крутилась как белка в колесе, выискивая по школе названных Пэнси Хаффлпаффцев. Повезло, что они все были явно заинтересованы в помощи с оформлением зала и, предоставив им еще неделю на генерацию идей, Гермиона с облегчением вздохнула — теперь можно было заняться чем-то другим. От мыслей о бале начинало тошнить, а потому гриффиндорка с наслаждением вычеркнула из списка последнюю фамилию девушки, которой только что продублировала уже сказанную её сокурсникам информацию. Грейнджер также планировала найти Паркинсон, чтобы обсудить некоторые вопросы касательно правил. Например, дресс-код, который казался вполне уместным для «Осеннего бала». Название говорило само за себя. Однако найти Пэнси значило найти и остальных слизеринцев, один из которых, вполне возможно, захочет перегрызть ей глотку за вчерашнюю маленькую шалость. Гермиона подавила в себе желание прикинуться дурочкой и действительно пойти на поиски Пэнси, словно не надеялась встретить Малфоя и узнать, что же он думает. Решила вечером поразмыслить над некоторыми деталями, которые все еще вызывали вопросы (например, она понятия не имела, должна ли сама договариваться с эльфами касательно еды, или же стоит предоставить это Макгонагалл), а уже потом искать Паркинсон. Мысль, что слизеринка станет помогать, до сих пор казалась странной и эфемерной, а потому Гермиона предпочла лишний раз не надеяться на чью-либо помощь. В конце концов, она все равно не сможет избавиться от перфекционизма и перепроверит любую работу, даже собственноручно сделанную. Когда время близилось к вечеру, девушка с удовлетворением покинула библиотеку, в которую заскочила после уроков — ей нужно было закончить домашнее задание на завтра, на которое наверняка не останется времени из-за устраиваемой гриффиндорцами вечеринки. И все же она надеялась на возможность уединиться где-нибудь в углу гостиной и закончить со своим планом подготовки к балу. Надежды рухнули сразу, как только туфли девушки с тихим стуком перешагнули портрет, скрывающий вход в Башню Гриффиндора. Повсюду царила суматоха и шум: младшекурсников заталкивали в комнаты, грозя использовать на них какие-то изобретения близнецов Уизли в случае неповиновения, Дин Томас раскладывал еду на одном из столиков (Гермиона мысленно поблагодарила всех богов за наличие закусок), а Симус прятал бутылки с огневиски под диван, чтобы скрыть от не приглашенных на вечеринку количество алкоголя. Гермиона ужаснулась, сосчитав как минимум пять спрятанных и три стоящих на столе бутылки алкоголя. Помимо прочего на глаза попалось несколько начатых кружек со сливочным пивом. Она наложила на комнату заглушку, хотя подозревала, что это сделали до неё — несмотря на шум в гостиной, в коридоре ничего не было слышно. — Гермиона! — Джинни со счастливым выражением лица потянула подругу за руку к дивану. — Вы совсем спятили? — прошептала Грейнджер, ногой случайно задев одну из бутылок на полу. — Ладно еще сливочное пиво, но зачем столько огневиски?! — Не ворчи, Симус… — Достал антипохмельное зелье, — закончила Гермиона за Уизли. Та довольно кивнула, а Гермиона была вынуждена ограничиться вдохом отчаяния и со смирением принять свою участь. — Я собиралась поговорить с префектами по поводу бала… — начала она, желая перевести тему на что-то более полезное, и взглядом принялась выискивать Парвати Патил, которая была префектом Гриффиндора вместе с Дином, но была жестко прервана Джинни, которая, обхватив лицо подруги ладонями, повернула её голову в свою сторону. — Прекрати думать, Гермиона Грейнджер, и насладись вечером! — строго приказала Уизли, но в уголках её губ заиграла озорная улыбка. — Я не собираюсь «наслаждаться вечером», если под этим подразумевается поглощение огневиски в немыслимых количествах! — возмутилась Гермиона, упрямо складывая руки на груди. Джинни в ответ лишь фыркнула, беззлобно закатив глаза, и окинула Грейнджер таким взглядом, что та сразу поняла — теперь уж точно не осталось ни единого шанса заняться разработкой последней части плана. Гермиона обречена.

***

Драко с нескрываемым наслаждением падает на диван, закидывает руки за голову, ноги скрестив на подлокотнике. От камина исходит приятное тепло и парень прикрывает глаза, расслабляясь. Чувствует себя слишком комфортно для человека, который буквально позавчера ночью изнывал от боли из-за чертовой трансгрессии, пока не выпил обезболивающее зелье. Волей-неволей в голову всплывает малоприятный разговор с директором школы, которая решила испортить субботнее утро известием о том, что в следующий раз Драко следует серьезнее относиться к своим обязанностям старосты. — О чем вы? — переспросил он тогда. — О том, что сдавать график дежурств за несколько дней до конца недели — крайняя степень безответственности! — возмутилась Макгонагалл. Тогда-то до Малфоя и дошло, что он должен был еще в начале недели составить и сдать график на следующую. Грейнджер, кажется, упоминала об этом, но мозг сам отметил информацию как незначительную и задвинул на задворки сознания. До него также дошло, что, соответственно, сдать график он никак не мог, а потому оставался только один человек, способный выполнить задание вместо него. Чертова благородная гриффиндорка. Драко хотел самолично трансгрессировать в сраную Нору и придушить её. Что за акция «Заставь Малфоя чувствовать себя обязанным»? Это было слишком для двух дней: в пятницу узнает, что именно благодаря усилиям Гермионы он находится в более-менее здоровом состоянии, в тот же день находит оставленные ею же зелья, а в субботу оказывается ошарашен новостью о том, что девчонка еще и выполнила его работу. Тео и Блейз всерьез начали предлагать наведаться к мадам Помфри за успокоительным — Драко несколько раз сорвался на каких-то ребятах со Слизерина, не в состоянии угомонить раздражение. Короткого взгляда стало достаточно, чтобы Нотт и Забини оставили недовольного Малфоя в покое. В тот же день, ближе к вечеру, когда ярость спала и прекратила застилать глаза, до него дошло, что календарь показывал девятнадцатое сентября. Он провел в гостиной Слизерина несколько часов, отпугивая своим видом младшекурсников, и пытаясь решить, что, черт возьми, делать с этой информацией. У Грейнджер был день рождения, и как бы отвратительно для самого Драко это ни звучало, проигнорировать данный факт он не мог. Теперь не мог. Если бы только девчонка так настырно не лезла со своей помощью, парень, быть может, просто забил бы на её день рождения и не забивал голову лишний раз. Но чувство долга тяжким грузом давило на сердце. Малфой даже усмехнулся, подумав, что уже давно решил, что его сердце на подобные чувства не способно. Он не мог посоветоваться с Пэнси или с другими слизеринками о том, какой подарок может понравиться девушке. Он также практически ничего не знал о предпочтениях Грейнджер, и впервые этот факт разозлил его. А потому Драко принял единственное верное на тот момент решение, которое казалось не сложным в реализации. Ключевым был тот пункт плана, составленного мысленно второпях, когда Малфой выскальзывает из Хогвартса и добирается до Хогсмида. Сложность заключалась лишь в том, что к моменту побега грудь начала неприятно ныть и Драко наконец вспомнил о своем не полностью восстановившемся состоянии. Впрочем, не то чтобы он придал этому большое значение. Слизеринец принял одно из оставленных Гермионой обезболивающих зелий, и, когда боль стихла, оставшаяся часть плана казалась очень легкой: беспрепятственно покинув школу, быстро добрался до Хогсмида и, сжав зубы, приготовился к боли, которая могла последовать после трансгрессии в его состоянии. Но боли не было. Правда, это был лишь вопрос времени, что Малфой в полной мере осознал позже. Он аппарировал в Мэнор. Особняк все еще пустовал (не считая домовых эльфов, коим было приказано держать язык за зубами и не сообщать Нарциссе и Люциусу о том, зачем парень приходил), потому Драко предположил, что родители вернутся в понедельник — спустя ровно неделю пребывания во Франции. Они, естественно, сразу узнают о его посещении Мэнора — одна из привилегий родовой защиты особняка, но знать детали им было не обязательно. Драко, привыкший к роскоши библиотеки дома, уже давно не обращал внимания на наличие здесь довольно редких экземпляров книг. Конечно, подобное старье могло (обязано было!) заинтересовать Грейнджер. Сам парень не ощущал особого трепета, держа в руках какие-то раритетные рукописные блокноты или фолианты. Ему было все равно, новая книга или старая — главное, чтобы имелась необходимая информация. Но почему-то он был уверен, что гриффиндорка придерживалась противоположного мнения. Драко не слишком хорошо понимал, почему рука потянулась к рукописи Барда Бидля. Показалось, что он когда-то слышал о том, что Грейнджер нравятся эти сказки, но вспомнить при каких обстоятельствах мог узнать данную информацию не удавалось. Блокнот выглядел старым, что лишь убедило Малфоя в правильности принятого решения. Чем более древний, тем лучше. В тот вечер, после второй аппарации обратно в Хогсмид, Драко пришлось терпеть боль в груди несколько часов, чтобы принять обезболивающее зелье и Сон без сновидений перед самым отправлением в кровать. Он отправил филина Грейнджер и, испортив четыре листочка пергамента, остановился на самой банальной фразе, которая, впрочем, лучше всего подошла для поздравления — без лишних слов, коротко и понятно. Он смутно помнил, как прошла первая половина воскресенья. Боль, к счастью, утихла к тому моменту, как действие зелья прекратилось, и Малфой смог посвятить себя домашнему заданию. Ему все еще нужно было закончить доклад для Бинса, который они с Грейнджер так и не закончили в прошлый раз. Признаться, Драко думал, что это станет одним из самых скучных выходных. Ровно до того момента, как в гостиную ворвалась Грейнджер. Он уловил её присутствие сразу же, как каблуки туфель негромко стукнули о пол, но успешно сделал вид, что ничего не заметил. Их небольшая перепалка зарядила Малфоя энергией. Даже то, как девчонка шарахалась от него, на самом деле было забавно, хоть парень и удивился. Он прекрасно видел, как нервно Грейнджер проводила языком по своим губам и, казалось, вовсе не замечала этого. Как не замечала и того, что в моменты тишины пялилась на губы Малфоя. Хотя было бы ложью сказать, что она не взбесила его, когда заявила о своем намерении вернуть подарок обратно. Не для этого он терпел боль в груди после трансгрессии, чтобы рукопись снова оказалась в библиотеке Малфой-Мэнора. Естественно, парень был не намерен принимать блокнот обратно. Для него он представлял малую ценность, а вот не заметить, как блестели глаза Грейнджер, стоило ей начать причитать о значимости рукописи, смог бы только слепой. Драко лишь надеялся, что родители не заметят пропажи и ему не придется придумывать какую-то нелепую историю. Впрочем, даже это не слишком волновало его. И вот сейчас, блаженно раскинувшись на диване в гостиной Башни старост, Малфой мог расслабиться и постараться забыть свой очередной невероятно сложный день. Он ненавидел понедельники. Мало того, что полночи ворочался, борясь с желанием ворваться в комнату гриффиндорки и сделать что-нибудь гаденькое, чтобы вывести её из себя в отместку за то, что вылетело из наглого девичьего рта, так еще и Пэнси большую часть дня пыталась промыть парню мозги относительно бала. Он не хотел принимать никакого участия в организации этого детского карнавала. Когда одним легким движением руки Драко заставил свечи в комнате погаснуть, чтобы не слепили в глаза, он вдруг понял, что в последнее время слишком часто сидит в гостиной. Словно дожидается… Мерлин, от одной мысли бросало в дрожь. Малфой решил остановиться на том, что «подлавливает» Грейнджер в гостиной лишь для того, чтобы поиграть на нервах девушки и подпитаться её энергией. Лежащему в полумраке парню «повезло» задремать. Ему не удалось разглядеть стрелки настенных часов, когда очнулся от недолгого сна. По ощущениям и темноте за окном было заполночь. Или около того. Драко уж было собрался вернуться в свою комнату, чтобы нормально поспать хотя бы этой ночью, когда знакомое мерцание на стене привлекло его внимание — кто-то воспользовался потайным ходом. Это мог быть только один человек, а потому он совсем не удивился, когда сквозь рябь показался знакомый силуэт. Он лишь задался вопросом, какого черта девчонка шляется по школе в такое время. Это натолкнуло на мысль о дежурстве и Драко, к собственному удивлению, сделал пометку в голове спросить об этом Грейнджер. Она ведь составила график на эту неделю (что, вообще-то, было работой Малфоя). Он решил воспользоваться ситуацией и задать интересующий вопрос сейчас, даже начал генерировать какую-то саркастическую фразочку в голове, чтобы начать диалог привычным образом, когда Гермиона, сделав несколько шагов от стены, пошатнулась. Сердце Малфоя против воли пропустило удар, потому что в темноте у него не было ни единого шанса разглядеть девчонку и понять, что с ней такое. По привычке воображение подкидывало только самые худшие варианты. Но все они растворились с тихим пшиком, когда Грейнджер, схватившись за спинку кресла, вдруг захихикала. Тем самым глупым смехом, который издают только вдрызг пьяные люди. Драко, вероятно, рассмешил бы добрую часть слизеринцев своим выражением лица — был уверен, что скрыть удивление ему не удалось. Впрочем, заметить это сейчас никто не мог. — Грейнджер, какого… — начал парень хриплым после сна голосом, и, кажется, напугал своим неожиданным обращением девушку. Гермиона дернулась, едва не выпустив спинку кресла из рук, отчего пошатнулась на месте. Малфой невольно вспомнил, как сам, пьяный, свалился на пол на том самом месте, где сейчас стояла она. Тогда причиной пьянки был тот факт, что он чуть не поцеловал Грейнджер в одном из переулков Хогсмида. В голове возник вопрос, какого хера напилась она. — Малфой, — из уст гриффиндорки вновь вырываются смешки. Вглядывается в ту сторону, где уже стоит парень (сам не заметил, как подскочил с дивана), но более чем уверен, что она не может сосредоточить взгляд хотя бы на его фигуре, что уж говорить о лице. — Я тебя не заметила. — Ты напилась? — зачем-то спрашивает, хотя ответ и так очевиден. Вероятно, Драко все еще слегка шокирован. — Как ты догадался? — Гермиона кривляется, и слизеринец без труда вспоминает, что когда-то сам таким же образом ответил на её идентичный вопрос. И как эта пьяная голова сейчас способна работать? Но, по всей видимости, Малфой недооценил Грейнджер. Поскольку она, хоть и с явным трудом, отталкивается от кресла и без приключений добирается до того места, где стоит слизеринец. На мгновение Драко подготавливает себя к тому, что придется ловить её, поскольку быть полностью уверенным в координации пьяной Гермионы не может никто. — Какого черта ты напилась? — старается звучать грубо, но чрезмерное удивление не позволяет раздражению разгореться внутри. — За-хо-те-ла! — по слогам произносит, сдавленно хмыкнув. — А что, тебе можно, а мне нет? — кажется, она не настолько пьяна, чтобы быть не в состоянии формулировать предложение, но достаточно, чтобы в очередной раз хихикнуть после своей же реплики. — Самодовольный индюк, — вдруг выдает, и Драко приходит к выводу, что Гермиона, видимо, большую часть диалога ведет в своих мыслях. — Вали спать, Грейнджер. — Не указывай мне! — она фыркает, обратив взор на лицо Малфоя. Тот только сейчас замечает, что девчонка подошла слишком близко, и задается вопросом, осознает ли она сама это. Учитывая, как еще вчера вечером шарахалась от него… — Мерлин, просто не заставляй меня дышать перегаром. — Что, не нравится? — ему удается различить усмешку в её голосе. Гермиона делает решительный шаг вперед. Драко проглатывает успевшие сформироваться на языке колкости. — Запах не нравится? — повторяет вопрос, останавливаясь буквально в метре от парня. Он против воли втягивает носом воздух. От Грейнджер действительно исходит отчетливый запах огневиски — его Драко узнает из тысячи. Но он также без труда различает нотки яблока. Чертово яблоко. Помнит этот запах еще с той ночи, когда утыкался носом в шею Грейнджер, находясь на грани отключения из-за выпитого алкоголя. Хотел бы забыть. Чтобы воспоминания выветрились вместе с алкоголем, но они настойчиво впитались в кровать. — Грейнджер, повторяю… Не успевает разозлиться на собственный голос, который звучит слишком спокойно, потому что теплые, нет, горячие ладони девушки опускаются на быстро вздымающуюся грудь слизеринца. И когда дыхание успело сбиться? Малфой не заметил этого. Как и не замечал до этого момента, что Грейнджер дышит так же тяжело и прерывисто. Его тело прошибает знакомая дрожь, вызванная прикосновениями гриффиндорки. На секунду мысли в голове спутываются в узел, потому что, Мерлин, как давно он не ощущал её прикосновений. Вчера Драко… Сейчас ему приходится признать, что вчера действительно мог сорваться и поцеловать её, если бы девушка не убежала, как ошпаренная. — Грейнджер, — предостерегающе пробормотал Драко, вдруг понизив голос до шепота. — Малфой, — повторяет его же интонацию, оторвав взгляд от того места, где прикасается руками к его груди, и поднимает затуманенный взгляд на лицо слизеринца. От её шепота по телу расползаются мурашки. Организм девушки реагирует идентичным образом, чего, конечно, Драко знать не может. И без того задурманенный мозг окончательно отказывается работать, зато бабочки в животе беспрепятственно порхают. По её телу расходятся слабые электрические импульсы, появляющиеся каждый раз, стоит только прикоснуться к Малфою. Гермиона чувствует, что этого недостаточно, и пальцами одной руки ведет вверх — к шее. Касается теплой кожи Драко, вовсе не замечая, как он вздрагивает от этого действия, поскольку слишком увлечена собственными чувствами. Прикрывает глаза от удовольствия, когда кончики пальцев начинает ощутимо покалывать — вот оно. Прямой контакт. Кожа к коже. Грейнджер позволяет себе оставлять глаза закрытыми всего несколько секунд, после чего распахивает их и с жадностью прослеживает за тем, как Малфой сглатывает, отчего его кадык подпрыгивает. А Драко ненавидел. Ненавидел тот факт, что вторая рука Гермионы все еще покоилась на его груди. По двум причинам: во-первых, таким образом она могла отчетливо ощущать бешеное биение его сердца, а во-вторых, ему до ужаса хотелось заставить её поднять и вторую руку выше. Он также ненавидел то, что должен был остановить это безумие. И не мог. Гермиона, кажется, не замечала напряжение во взгляде серых глаз. А возможно просто предпочла игнорировать его. Навязчивые мысли роились в воспалённом сознании, мешая сосредоточиться на чем-то, помимо собственного желания прикоснуться к Малфою. Грейнджер думала об этом. Слишком часто, как ей казалось, вспоминала его чертовы губы и, господи боже, так устала прогонять эти мысли. Честно говоря, в данный момент Гермиона слабо понимала, зачем вообще гнала их прочь. Её рука поднимается выше, перемещаясь на затылок слизеринца, и прохладные пальцы зарываются в блондинистые волосы, цвет которых, к сожалению, в темноте практически невозможно разглядеть. В любом случае, воображение девушки справлялось и само — ей ничего не стоило представить растрепанную прическу Драко. Вторая рука смещается с груди на скулу парня и от внимания Грейнджер не скрывается его судорожный вздох. Правда, сейчас она не способна осознать причину: то ли реакция вызвана размеренными движениями пальцев в его волосах, то ли прикосновением к лицу. — Грейнджер, что ты делаешь? — Драко обещает свалиться с метлы еще раз, на этот раз с летальным исходом, потому что его хриплый голос вызывает слишком яркую усмешку на лице Гермионы. И причина в этот раз не недавнее пробуждение. — А ты? — вдруг выдает, и Малфой с ужасом замечает, что его рука покоится на талии девушки. Когда он?.. Салазар, дай сил. Он не в полной мере осознает, что делает, будто огневиски бушует не в крови гриффиндорки, а в его собственной. С еле слышным вздохом притягивает Грейнджер ближе. Слишком резко, наверное, поскольку она слегка пошатывается, но Драко кажется, что различает довольную ухмылку на её лице, когда расстояние между ними сокращается до нескольких сантиметров. Разум в последний раз пытается докричаться до слизеринца, прося прийти в себя. А потом оказывается грубо послан куда подальше, потому что она смотрит. Смотрит снизу вверх своими сверкающими от алкоголя глазами и у Малфоя сносит крышу. Она выглядит слишком уверенной для той, кто оказался прижат к своему недо-врагу в темном помещении. И в голову похлеще алкоголя ударяет то, с каким неприкрытым желанием Грейнджер вглядывается в его лицо. Просто, блять, невъебенно красивая в своей дерзости. Рука Гермионы, до этого покоившаяся на лице парня, скользит обратно к шее. И ниже. Наглым образом оттягивает его рубашку, радуясь тому, что верхние пуговицы оказались расстегнуты, а потому беспрепятственно касается пальцами выпирающих ключиц Малфоя. — Блять… — только и успевает уловить Грейнджер, когда от созерцания полурасстегнутой рубашки слизеринца отрывает ответное действие с его стороны. Не успевает сделать глубокий вдох, когда Драко впечатывается своими губами в её и жадно прикусывает нижнюю губу. Гермиона неосознанно втягивает ртом воздух, когда парень на секунду отстраняется, поскольку дыхание обоих сбито слишком давно. Он дублирует её действие. Они буквально дышат одним воздухом. Гриффиндорка не успевает сосредоточиться на этой мысли, потому что чувствует легкое прикосновение языка Малфоя к своему небу. Когда его ладонь оказывается на её шее, притягивая ближе, а её собственная сжимает волосы Драко в ответ, Гермиона, кажется, больше не может сосредотачиваться вообще ни на одной мысли. Остаются только ощущения, и ей кажется, что сердце сейчас просто остановится. Оно не выдержит такой нагрузки. У Малфоя заканчивается воздух. Он ощущает покалывание в легких из-за недостатка кислорода, но чертова Грейнджер слабо прикусывает его верхнюю губу, приподнимается на носочках, вжимаясь в его тело еще сильнее. И на этом мир прекращает существование. Потому что в штанах уже давно стало тесно и Гермиона совершенно точно могла ощутить это, находясь так близко. Ему кажется, что в голове взрываются фейерверки, сквозь которые все же удается кое-что засечь. Что это за чертов звук только что вырвался из уст Гермионы? Мычание, хрип, стон? Он не улавливает. Но, кажется, Малфой улавливает, потому что издает тихое удовлетворенное рычание в ответ. Девушке нравится, как горит его кожа от её прикосновений. Как он сжимает её талию в своих руках, с какой яростью целует, но при этом не заставляя чувствовать себя отвратительно как в тот раз, в кабинете. Ей нравится знать, что Драко возбужден. Возбужден из-за неё. И это только подталкивает Гермиону к действиям, потому что здравый смысл уже давно махнул рукой на хозяйку и отправился восвояси. Возможно, это случилось в тот самый момент, когда Джинни подлила в её сливочное пиво огневиски (Уизли призналась в этом уже после того, как Гермиону начало слегка пошатывать), а возможно в тот момент, когда из темноты раздался сонный голос Драко. Это уже не имело значения. Грейнджер смутно представляет, что сказала бы себе же на подобное поведение, но предпочитает игнорировать эту разумную сторону своего мозга. Ей совсем не хочется приводить в работу его рациональную часть. Гермионе просто нужно, чтобы Малфой еще раз коснулся её губ своими. Но он, будто услышав её мысли, и как обычно предпочитая действовать наоборот, отрывается от губ девушки. Она раздраженно вздыхает, но не проходит и секунды, когда ощущает горячий поцелуй Драко на своей скуле. В позвоночник будто врезаются сотни маленьких иголочек. Ноги Гермионы подгибаются. Малфой слишком шумно втягивает носом запах её геля для душа вперемешку с огневиски, когда прокладывает дорожку из поцелуев до шеи девушки. — Малфой, — Драко подозревает, что до его сознания голос Гермионы доходит с небольшим опозданием. В любом случае ответить он не успевает, как и насладиться хриплостью её голоса, потому что (и откуда только взялись силы?) гриффиндорка решительно надавливает ладонями на его грудь. На секунду Драко воспринимает это как попытку отстраниться и практически ослабляет хватку на талии девушки, но потом вдруг приходит осознание. Ему приходится прижать голову Грейнджер к своей груди, потому что девчонка явно не до конца оценивает собственные действия, когда толкает Малфоя на диван позади них. Они приземляются мягко лишь благодаря его усилиям. Ситуация начинает выходить из-под контроля (хотя о каком контроле может идти речь?), когда слизеринец осознает, что Гермиона оказывается лежа на нем. И весьма активно пользуется своим положением, слегка поерзав, чтобы занять удобное положение. Рот Малфоя приоткрывается в беззвучном вздохе отчаяния, а голова запрокидывается назад. Она ведь не понимает, что творит, да? Он буквально чувствует, как от мурашек немеет нижняя часть тела. Первый учебный день. Последний раз он спал с девушкой в первый учебный день. Тогда они немного выпили в гостиной Слизерина и Малфой, кажется, переспал с Пэнси. Они уже давно не строили друг на друга никаких планов, но оставались одинокими людьми со своими потребностями. Это ничего не значило — оба это знали и обоих все устраивало. Однако с того дня прошло внушительное количество времени. Поэтому сейчас Драко казалось, что еще одно ритмичное покачивание Гермионы на его бедрах закончится очень плохо. — Грейнджер, — его голос вовсе не звучит предостерегающе, как того желал хозяин, из-за слишком сильной волны возбуждения, накрывшей парня. Гриффиндорка, наконец, занимает устраивающее её положение, в котором, парень уверен, отчетливо ощущает, как что-то упирается во внутреннюю часть её бедра. Губы Гермионы без промедлений находят его, и Малфой, кажется, действует быстрее, чем успевает подумать: просто зарывается ладонью в лохматые волосы, такие, блять, мягкие, что выть хочется, и с наслаждением зализывает оставленную несколькими минутами ранее ранку на её губе. Его рука снова сжимает талию Грейнджер и, Мерлин, Драко не сдерживает хриплого вдоха, когда девчонка снова дергается. Он не выдержит. Нет, ему нужно остановить её, пока не стало слишком поздно. — Грейнджер, — на этот раз получается передать необходимые эмоции. Но Гермиона, кажется, игнорирует предостережение. Драко чувствует, как её губы спускаются ниже и мягко целуют кожу возле кадыка. В этот момент легкие, кажется, отказываются работать. Потому что он уверен, что задохнется прямо сейчас. — Грейнджер, — повторяет более настойчиво, что дается с большим трудом, поскольку вместо слов из горла рвется судорожный стон. — Остановись. Она пьяна. Малфой напоминает себе об этом в сотый раз за последние несколько минут. И нет, он уверен, что гриффиндорка не действует против собственной воли, но она все же находится не совсем в здравом уме. Хоть, если честно, абсурдно говорить о подобном в их ситуации — как давно они в последний раз вообще находились в этом самом здравом уме? Ему хочется сломать шею тому, кто сунул ей в руки огневиски. Потому что, если бы только Гермиона не была пьяна… От подобных мыслей член в штанах начинает болезненно пульсировать. Мерлин, нет. Они не могут. Тогда это точно станет точкой невозврата. Ему приходится приложить немало усилий, прежде всего для того, чтобы игнорировать тесноту в брюках, и поменяться с девчонкой местами. Она оказывается под ним, и, господизачто, выглядит слишком соблазнительно в этом положении. — Без лишних движений, Грейнджер, иначе мне придется применить иммобилус. Грудь девушки быстро вздымается и опускается, а Малфой чувствует себя наркоманом, который нуждается в дозе. Даже во мраке ночи ему удается разглядеть, как припухли от поцелуев её губы. И, если бы она не отвлекла его минутой ранее от своей шеи фееричным падением на диван, он мог поклясться, что завтра утром девчонка обнаружила бы на своей шее отметины. Она приоткрывает рот, намереваясь что-то сказать, но слизеринец резко подрывается с места, чем явно ошарашивает Гермиону. Нет, если он сейчас услышит её хриплый, возбужденный голос, всему придет конец. Выдержке придет конец. Драко хотел бы что-то сказать, да слова застревают в горле. Каждая секунда в гостиной кажется игрой с огнем. А потому он сбегает. Как трус. Трус и идиот. Зато благородный. Малфой плюет себе этим словом в лицо, с такой скоростью взбираясь по ступенькам в свою комнату, что кажется удивительным, как не приземляется на одной из неосвещенных ступенек. Накладывает на комнату заглушку и запирающее, словно девушка могла бы подняться сюда. Его угроза, на самом деле, была пустым звуком, потому что палочка все это время находилась в комнате и даже при большом желании он не смог бы применить заклинание на Гермионе. Его дыхание не восстанавливается даже в тот момент, когда опускается на кровать и проводит за разглядыванием потолка около десяти минут. Перед глазами все еще стоит лицо Грейнджер: сверкающие от желания и алкоголя глаза, ресницы, которые Малфой мог рассмотреть, когда девчонка смотрела на него снизу вверх, и припухшие губы. Из-за его поцелуев. Он до сих пор ощущает покалывание в затылке от холодных пальцев гриффиндорки. И в штанах тоже все еще тесно. Теперь-то Драко отчетливо понимает, что сегодня ночью ему также не удастся нормально поспать.