запах жжёного теста

Презентабельный вид утрачен, будто его и не было. У него содраны колени на брюках, все рукава пиджака в пыли, а сигарета практически потухла. У него взъерошены волосы, падающие на глаза и заставляющие роговицу неприятно резать, лопнули капилляры в глазах и пересохло в горле. А ещё у него жгуче болит сердце (но он упрямо делает вид, что этого не замечает). Вечерний Лондон не терпит людей на своих улицах, поэтому за спиной как-то привычно тихо, лишь иногда рычание редких машин нарушает густую гробовую тишину. Никто не бросит презрительный взгляд на испачканную одежду, никто не фыркнет недовольно, укорив за сигарету в столь юном возрасте, никто не увидит жалкое предание слабости. Прелестно. Абраксас потерял весь день зря, успев с утра в пятый-десятый-пятнадцатый раз за последнюю неделю разругаться с матушкой, бросить перед тем, как хлопнуть дверью, что в Дурмстранг он даже под угрозой бесконечных пыток не переведётся, и просто уйти в разгул: от хозяина небольшой лавки на окраине, откуда он великодушно позаимствовал маггловскую одежду, умудрившись еще и ухватить пачку сигарет с его стола, пришлось изрядно побегать. И Моргана, конечно же, просто так это не оставит — фамилию Малфоев позорить нельзя, предаваться низшим маггловским удовольствиям в принципе невозможно, а о том, чтобы совершить преступление, и мысли быть не может. Что же случится, когда она узнает, что любимый единственный сынок собрал сразу комбо, Абраксас не имеет ни малейшего понятия: возможно, хватит инфаркт, а может, наконец-то появится веская причина возродить традицию физических наказаний (отец довольно часто сетовал на то, что прибегать к подобным мерам в аристократичном обществе довольно неэтично). Немного плевать. Пожалуй, об этом стоит подумать завтра. Вдох-выдох. Ноздри жжёт горячим воздухом и немного — запахом жжёного теста. Булочник, что ли, на том берегу товар проглядел? Идиот. Лёгкий ветер щекочет расцарапанные ладони и сухие глаза, и Абраксас жмурится, едва затягиваясь и думая, что никотин ему действительно помогает. Как жаль, что распластаться на набережной Темзы этим отвратительным вечером ему не повезло трезвым — ничто не сможет хотя бы на долю оправдать его ничтожное положение. Остаётся лишь держаться за неуспевший за день остыть бордюр, ёрзать на месте из-за колющих бёдра камней и вздыхать отчаянно примерно каждые пятнадцать секунд. На большее и не способен. Связаться с матерью возможности нет: он выронил палочку примерно в тот момент, как перелезал через какой-то грязный забор, а сил на невербальную магию банально не хватит, поэтому Абраксас уже заранее строит в голове план того, как будет добираться до Мэнора. Никак. Н и к а к. Никак. Провальный план. На что он вообще рассчитывал? И когда с губ срывается раздражённое шипение, а пальцы с силой сжимают переносицу на уровне глаз — кажется, в попытке увести боль с сердца куда-то на глаза, или чёрт его знает, зачем, — где-то за спиной и немного справа раздаётся щелчок. И это заставляет дёрнуться и взглянуть краем глаза на неизвестного, хотя душа вроде как давно уже всё поняла. Странный парень, одетый в уродливо-клетчатые брюки и чёрную рубашку, стоит боком к нему и лицом — к реке. Молчит, сутулится, ставит локоть на бетонное грязное ограждение, подпирая рукой щёку, и курит, выдыхая серые кольца дыма куда-то вверх. Абраксас косит глаза на свой окурок, — да уж, у него такие никогда не получались, — и легко бросает его прямиком в воду, уловив слухом тихое шипение. Парень не обращает внимания, лишь продолжает равнодушно курить, и зрелище это, наверное, всё-таки немного завораживает. Абраксас даже ловит себя на случайной мысли о том, что невольно, но так бесстыдно засматривается, и поэтому судорожно отводит взгляд с губ на глаза и силуэт в целом, с лёгкостью разрывая «зрительный» контакт. Остаётся осматривать зачем-то его плавный профиль и думать о том, что выбраться отсюда уже невозможно. Красивым незнакомца назвать, очевидно, нельзя, это было бы ужаснейшим моветоном, но что-то в его мимике-жестах притягивает внимание и непременно располагает к себе, что и некрасивым назвать тоже не даёт. Чертовщина какая-то. Хочется встать, но чёртова усталость в мышцах упрямо даёт о себе знать. Хочется повернуться и плюнуть ему в лицо, но в горле сухо, как в пустыне, да и для этого всё равно придётся встать. Хочется вежливо его отсюда прогнать, да что-то боязно и смелости не хватает. В голове возникает лишь два вопроса: «Как долго?» и «Зачем?» У него вообще есть хоть какие-нибудь шансы выйти сухим из воды? — Зачем ты пришёл, Долохов? — всё же поворачивает голову вправо Абраксас и сразу же взгляд в сторону отводит. Как будто не до того ему, чтобы с незнакомцами какими-то на улице разговаривать. Как будто и не интересно ему вовсе, зачем тот к нему пришёл. Как будто одолжение сделал. — Чтобы посмотреть, как ты выёбываешься, — немного издевательски усмехается парень и опять затягивается, пряча в тлеющем табаке какие-то другие, непредназначенные для других эмоции. Абраксас шипит нервно и от бессилия кусает губу. Раскусил. — Мне моя интуиция передала, что ты бы хотел со мной поговорить. — Напиздела, — фыркает, чувствуя, как изначальный запал беседы рассыпается тонким песком сквозь пальцы. — Да ну, серьёзно? — на лице Долохова расцветает кривая ухмылка, и её не увидеть — лишь почувствовать. — Но ты же зачем-то со мной заговорил. — Я тебя сначала не узнал, — нарочито быстро отворачивает голову Абраксас, прикрывая глаза и чувствует, как веки начинает щипать от омерзительной лжи. Голова начинает болеть. — Котёнок, лучше не ври, у тебя всегда хреново получалось. Что-то внутри отчаянно дёргается и пылает презрением. Лишь на пару жалких секунд мозг наивно забывает, что они, между прочим, уже слишком давно не общались. Всего на пару, две-три максимум, а Долохов уже практически уверен, что он в этой негласной игре победил. — И о чём ты хотел бы поговорить? — сдаётся Абраксас, зарываясь рукой в волосы и борясь с отчаянным желанием выдрать их клочьями к чертям. В ноздри снова бьёт запах жжёного теста. — О, уже «ты», а не «уёбок»? Я удивлён, — интонация та же, с которой приговоры оглашает Визенгамот. Ни доли жалости, ни капли презрения, почти безэмоционально, так, что каждое слово ножом проходится по сердцу, которое и так уже еле бьётся, истекая невидимой кровью и капая ею на асфальт. — Завали ебало, или я сейчас просто уйду. Долохову смешно, поэтому он сильнее сжимает пальцами и без этого мятую ткань воротника, чтобы не выдать ликующую улыбку. Абраксас ведь действительно может уйти, что так рьяно выдаёт его старого: импульсивного, вспыльчивого и легко раздражимого парня, что лишь на публике искусно держит на лице презренную маску, и так забавно, что никому и ничему не удалось эти качества в нём искоренить. Именно по этому он и скучал. — Ладно, ладно, — докуривая, он бросает бычок вниз и поднимает обе руки вверх, — на самом деле я не знаю, о чём, просто поговорить хочется. — Ты зря тратишь моё время. Абраксас думает о том, что, чтобы избежать бесполезной драки, каждому стоит продолжить заниматься своими делами. Ему — в сотый раз подумать над тем, как без последствий вернуться к лютующей матушке в Мэнор, Долохову — язвительно курить и надеяться на то, что его жалкие провокации не останутся без реакции. Тот же с его мыслями не до конца согласен, откровенно замечая, как Малфой играет и не совсем умело притворяется. И зачем только устраивает этот спектакль? Где-то вдалеке жалобно кричит какая-то птица. Как символично. Долохову, на самом деле, немного боязно (совсем чуть-чуть), что Абраксасу к чертям не сдалось их общение и что до этой встречи он о нём ни разу даже не вспоминал. Смотрит ненароком, как тот задумчиво смотрит куда-то, как снова жуёт губу и хмурится, нервно выдыхая, и просто надеется, что это всё не зря. Когда ему плевать, это сразу видно. — Причёска новая? Мне нравится. Абраксас дёргается от неожиданности и бросает на него недоумённый взгляд, на автомате как-то зарываясь ладонью в волосы, словно в попытке скрыть пару окрашенных магией в тёмный цвет прядей другими светлыми. Он не должен узнать! Он не должен… Но игнорирование в ответ на комплимент сродни удивительному хамству. — Не ожидал, что ты заметишь, — беззвучно хрипят губы. Долохов и сам не ожидал, если честно. Вытягивая вторую за последние десять минут сигарету из пачки, глядит боковым зрением на родное лицо, хоть и в профиль, а не в анфас, улавливает буквально каждое изменение мимики, что успел выучить за всё время их общения, и понимает: как бы Абраксас не пытался это скрыть, ему всё же приятно. — Тебе пошло бы быть брюнетом, — снова ухмылка. — И что? — колкость в ответ. — И ничего, — Долохов бессильно пожимает плечами. — Информативно поговорили. И снова между ними воцаряется отвратительное молчание, что уже даже перестаёт быть неловким. Абраксас щурится слегка, переступая через собственную гордость, судорожно пытается придумать ещё какую-нибудь тему для разговора, что не замечает даже, как Долохов неаккуратно садится рядом. Шуршит его странная чёрная рубашка, трётся о пыльный пиджак, а по сердцу почему-то бежит парочка новых змеек-трещин. Откуда-то слева дует холодный ветер. На душе паршиво и тоже холодно так, что хочется съёжиться. Долохов выдерживает паузу, видимо, ожидая, пока Абраксас прекратит прерывисто дышать и то и дело кусать губы. Он тихо достаёт палочку, небольшим огоньком поджигая сигарету, а Малфоя от сигаретного дыма начинает лишь тошнить. — Всё будет хорошо, — бубнит Тони, держа сигарету в зубах. — Не будет, — качает головой Абраксас и сбрасывает с плеч лишние надежды. — Может, и не будет, — как-то слишком легко соглашается Тони, делая затяжку. Его лицо так далеко, но так близко, и сигаретный дым безжалостно бьёт прямо в лицо. Малфой думает о том, что матушка в его отсутствие уже наверняка весь магический Лондон на уши поставила, но оставляет запах мыслей позади, когда Долохов едва касается губами его виска. * Просыпается Малфой от слёз. Он даже не осознаёт сначала, что плачет. Смотрит лишь в высокий потолок своей спальни в Мэноре, позволяя жгучим слезам своевольно стекать по щекам, и чувствует внутри такую рваную, невыносимую пустоту, что места прочим чувствам не остаётся вовсе. Внутри так больно и мерзко, как, наверное, было бы, если бы он там, на набережной, и шагнул прямиком в Темзу, чтобы глубина грязной воды поглотила его навсегда и не позволила впредь испытывать нечто подобное. Невыносимо. Хочется вернуться обратно, туда, под свет заходящего солнца, крик одиноких птиц и запах жжёного теста. Хочется удержать эфемерный сон хотя бы на кончиках пальцев, но по щекам Абраксаса текут лишь новые слёзы, когда его с головой накрывает осознание того, что уснуть этой ночью больше не удастся. Ведь его пальцы кроме веса записки и криво-выведенным на ней «Не вини себя ни в чём, котёнок, просто моё время пришло» больше не в состоянии ничего запомнить. И ни одна принятая мера не помогла справиться с этим: ни вынужденное общение с другими сокурсниками, ни удаление отдельных, особо ярких воспоминаний, ни даже перекраска пары прядей в тёмный, его цвет, чтобы хотя бы так оставить рядом, оставить в сердце. Бедная Помфри с морем жалости во взгляде выдала ему пару порций зелья без сновидений, но надолго его никогда не хватало: так, дней на пять-шесть-неделю. Сегодня как раз наступил восьмой день. Может быть, Абраксасу удастся забыть Долохова, когда он хотя бы встанет с кровати. Может быть, ему не удастся его забыть никогда. А от слёз уже полностью заложило нос, и Малфой поворачивается на бок, давя отчаянный всхлип в мягкой ткани подушки. Тони бы над ним непременно посмеялся. Его смех заразительным таким был и звонким, что до сих пор в ушах эхом отдаётся. Абраксас постоянно сравнивал его с шакальим, за что получал пинки в бок, но смеялся в ответ, по-доброму так и с искренним теплом. Сейчас же хочется лишь по-ледяному выть, сплёвывая предварительно куда-нибудь в сторону привкус желудочного сока на языке. На душе от воспоминаний просто отвратительно. Нет, Тони бы не смеялся. Тони бы пожалел и поддержал, помог бы встать. Вот Абраксас и встанет. Вот прямо сейчас возьмёт и встанет с кровати, спустится на кухню и порадует улыбкой любимую семью, а вечером поедет в Косой переулок покупать новые принадлежности — каникулы заканчиваются, скоро снова в Хогвартс. Вот прямо сейчас.