Он спас его

Он спас его. Спас, пока Клинт крепко прижимал к себе перепуганное дитя, что зажмурившись, мелко тряслось в его руках, и, кажется, тихо звало мать. Сколько пуль прошибло грудную клетку Пьетро? Бартон не считал. Он вообще старался не смотреть туда, но так и не смог отвести взгляд от пронзительных глаз своего спасителя: бездонные голубые, такие чистые и красивые, как небо, сквозь облака которого прорезаются первые солнечные лучи победы. Победы над очередным злом. Только почему-то не радостно, а истошно заорать вот хочется. А ощущения, будто проиграл. Причём так сокрушительно, что восстановиться уже не выйдет. Секунды превратились в длительные минуты, пока оба удерживали такой сильный зрительный контакт, словно их сплетённая и соединённая воедино нить так и не желала разрываться окончательно, хотя её безжалостно кромсали острые ножницы самой Смерти, что силой выдирала Пьетро из этого мира. А он боролся. Так отчаянно боролся, и смотрел. Долго, пронзительно, будто в душу заглядывал. «Что, зрение подводит?», — на словах одно, а в глазах совсем иное — «Береги её». И каждую ночь Клинт просыпался от кошмаров, в холодном поту, покрывшись испариной и содрогаясь в немом крике. Голубые глаза и молчаливая мольба. Всё никак не спалось, горло сдавливали тяжёлые путы вины, дышать мешало горе, а в голове прочно засел один и тот же образ голубоглазого героя, его личного спасителя и единоличной причины головной боли — Пьетро. Наивный шутник, игривая улыбка, и бесконечная любовь к сестре. К ней ли одной? «Береги её» Клинт не свёл счёты с жизнью лишь потому, что тогда, прежде чем бездыханное тело Пьетро с грохотом свалилось на землю, подняв за собой слой пропитанной кровью пыли, Бартон пообещал. Он, чёрт возьми, дал ему слово уберечь. Уберечь его сестру, быть рядом тогда, когда ей нужна была поддержка. Именно сейчас, когда Клинт, пытаясь унять пробирающую дрожь в теле, плетётся на кухню делать себе кофе, заранее зная, что увидит в тени её молчаливый силуэт, глядящий в окно, совсем куда-то вдаль, будто где-то там её Пьетро — её любимый братец, который стал для неё всем. Её солнцем, её луной, её дыханием. Ванда любит Капучино, Клинт — горький Американо, но именно ради неё, ради Пьетро, ради этих бездонных голубых глаз он давится этой слащёной приторностью и молчит, пытаясь в огнях ночного Нью-Йорка разглядеть тёмные молнии и вспышки от сверхзвукового бега, но видит лишь темноту. Темноту собственной души и терпкий вкус остывшего напитка. В дрожащих руках пошатывается кружка, Ванда отвлекается от своих мыслей, медленно переводя выразительный взгляд на Клинта. Бартон не плачет лишь потому, что не хочет сделать ей ещё больнее, лишний раз напомнить о том, о чём забыть уже невозможно. Ведьма аккуратно накрывает ладонью его руку, но Клинт упрямо смотрит вперёд, почти не чувствуя, как глубоко в подкорку впиваются алые всплески чужой магии, а в голове, словно яркими вспышками, проносятся картинки: — Эй, старпёр, давай кто кого первым завалит? Клинт скалится. Он почти не злится на обидное «старпёр». Мальчишка слишком наглый и самоуверенный. Когда-нибудь эти качества сыграют с ним злую шутку. — Выбери себе другого противника. Кажется, Кэп сейчас свободен. Однако Пьетро упрямо машет светлой головой, и улыбается, а в голубых глазах вспыхнувшим ярким пламенем разгорается задор и пылкий азарт. — Слабо? Старый трюк. Клинт хмыкает, едва удерживаясь от язвительного комментария. В последний раз его брали на «слабо» в садике, когда спорили на то, сможет ли он проглотить горсть земли. И всё-таки насколько разные брат с сестрой, хоть и близнецы. Она — умна и развита не по годам, у него — шум в голове да сборник застарелых анекдотов, а ещё непреодолимое желание вывести Бартона из себя, будто больше не над кем издеваться. Клинт соглашается. Не потому, что парнишка уломал его, не потому, что подкупил своей хитрой ухмылочкой и шальным блеском в глазах, не потому, что тянет к нему так, что лезь на стену да истошно вой, и вовсе не потому, что в душе давно теплится порочное и такое до ужаса неправильное желание п р и к о с н у т ь с я. Аккуратно, мимолётно, будто случайно, лишь бы ощутить шершавыми подушечками пальцев мягкость его бледной кожи. Ожидаемая победа была вырвана хоть и с трудом, зато честно. Пьетро был повален на лопатки, и даже не предпринимал отчаянных попыток вырваться. Лишь обмяк, с вызовом уставился в серьёзное, насупленное лицо своего наставника и обезоруживающе улыбнулся, полностью признавая своё поражение. И только когда Клинт вдоволь нарадовался своей победе, всё ещё придавливая сильное тело к мату, он внезапно понял, что таки попался. Парнишка затащил его в свои сети так шустро и проворно, что Бартон и сам не заметил, как начал дуреть от его запаха, невольно вслушиваться в его весёлый самоуверенный голосок, подмечая, насколько явно тот иногда отдаёт хрипотцой. Он попал. Окончательно, бесповоротно, и слишком прочно. Его голубые глаза продолжали радостно светиться, а у Бартона всё никак не получалось отпустить, а оторваться от созерцания бездонной радужки было сродни самой смерти. Клинт резко выныривает из болезненных воспоминаний и невольно пересекается с Вандой взглядами. Она понимающе, чуть болезненно улыбается и аккуратно кивает, видя, как в глазах стрелка блестят непрошеные слёзы. Его молчание красноречивее любых слов, его душевная боль куда ощутимее физической. Но на одну лишь секунду он вдруг видит, как в глазах ведьмы плеснулась знакомая синева. Бартон в ужасе отшатывается, но перестать смотреть не может. Моргнул, и снова установлен зрительный контакт, только теперь трепетный цвет любимых глаз пропал, и будто не было его. — Что, зрение подводит? — срывается с губ непрошеная, ставшая запретной фраза, и Ванда замолкает, чувствуя, как внутри Бартона вздымается настоящий ураган. Она уходит прежде, чем Клинт медленно сползает на пол. Прежде, чем кружка с его недопитым Капучино летит на пол, разбиваясь вдребезги, словно его раздробленное ноющее сердце. Прежде, чем он обхватывает дрожащими руками свои колени и сотрясается в беззвучных рыданиях. Прежде, чем услышит сбивчивый шёпот и тихое: «Прости меня. Я не смог. Не смог уберечь». Он спас его. Закрыл собою от пуль, а сам не смог. Не успел. Такой быстрый, быстрее всех на свете, но именно он не успел. Судьба кривится в глумливой усмешке. Он спас его. Спас ему жизнь, но вместе с собой, вместе со своей улыбкой и дурацкими шутками забрал частичку души своего стрелка, чьё серце было насквозь поражено меткой стрелой так и неозвученных чувств. Слова признания в такой неправильной любви, позорно растаяли на губах, навсегда оставаясь блуждать в невесёлых мыслях Бартона.