Healing

Заботиться о ком-то для Санука чудовищно в новинку — он уже и не помнит, когда он заботился о ком-то в последний раз, включая себя. У Санука вместо спины — небрежно перетянутое скотчем кровавое месиво, и примерно так же представляется ему и его душа. Санук не знает, что он чувствует по этому поводу: он попросту не чувствует. Часть, отвечающая за чувства, ощущения и эмоции, в нем кажется атрофированной, и Санук не уверен, что ее можно как-нибудь починить. Чинить он в любом случае не хочет: и так нормально. Не беспокоит. Санук подозревает, что, включи он способность чувствовать, его разорвет от боли. Так нельзя, это недопустимо — он еще не закончил то, ради чего до сих пор живет. И поэтому Санук действует, относясь к себе как к механизму: время от времени он спит (мало и плохо), заправляется едой (быстрого приготовления) и беспросветно курит (ни черта не помогает). Сануку немного нужно для счастья, потому что он понятия не имеет, что такое счастье. В его картине мира это понятие недоступно. Юри появляется на горизонте неожиданно и без приглашения, и не сказать, чтобы Санук очень рад ее появлению — он не рад, ему все равно. У Юри доброе сердце, и она пытается помочь ему, но бросает, пока Санук не приходит к мысли, что ему нужна помощь, сам. Юри хорошая девочка, и ей не место в этом ожившем кошмаре, в который превратилась Южная Корея. Юри здесь не место, однако она все еще здесь. Юри приносит и ставит рядом аптечку даже после того, как он чуть ее не придушил. Ее движения резкие, но лицо по-прежнему светлое — она не злится. Санук не верит в бога, так что эту мысль смело можно списать на влияние Чон Чжэхона, но он смотрит на Юри и думает: Господи. — Ты можешь меня подлечить. Звучит скорее как утверждение, чем как вопрос, потому что Санук впервые за долгие годы решает кому-то довериться. — Пожалуйста, — добавляет он. Юри поджимает губы и берет аптечку. Когда Санук стягивает со спины рубашку, она замирает. На спине у Санука залитые кровью куски зеленого скотча, а под ним — огромная запекшаяся рана, настолько огромная, что захватывает дух. Юри очень хочется плакать, но она держит лицо — это хорошие манеры, ничего больше, но они спасают. Юри решительно обрабатывает рану, стараясь не думать о том, насколько же большая рана должна быть у Санука в душе. Санук молчит: он не чувствует боли. По-настоящему больно становится только в самом конце. Даже когда умирает Чжэхон — единственный человек, которого Санук мог бы назвать другом, он не чувствует ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Санук приносит на могилу соджу и говорит Чжэхону пить вдоволь. Глаза у него сухие. Но когда умирает Юри, внутри что-то обрывается. Санук спасает ей жизнь дважды, но не считает это услугой или спасением — это Юри изменила его, стала для Санука исцелением, о котором он, сам того не осознавая, ее попросил. Заботиться о Юри очень страшно и слишком в новинку, но Санук старается. Это кажется ему правильным. Вот только спасти Юри в третий раз у него не получается. Юри нужен ингалятор — она задыхается, и Санук, недолго думая, взваливает ее себе на плечи. Он не задает философских вопросов вроде: Господи, почему самым лучшим людям всегда приходится так страдать? или Господи, почему ты такой мудак? Санук думает только о том, что ему нужно достать для Юри ингалятор, пусть даже ценой собственной жизни. Так и случается: их подстреливают свои же. Люди, не монстры, но порой люди ведут себя гораздо страшнее монстров. Санук знает об этом не понаслышке, поэтому он не удивлен. Главное для него сейчас — достать ингалятор для Юри. Сануку даже удается доковылять до ближайшей машины, но пуля, очевидно, задевает жизненно важные органы: сил хватает только на то, чтобы открыть дверцу, усадить внутрь Юри и рухнуть на землю. Юри тяжело разлепляет глаза и смотрит куда-то в никуда. — Я убила человека, — глухо говорит она. Она это уже говорила, но Санук ее не винит. — Нет, — отзывается он, и Юри скашивает на него глаза. — То, что ты убила, не было человеком. Умирать не страшно. Многострадальная спина почти не болит от пули, но сердце разрывается на части: Юри умирает, и Санук больше не может ей помочь. — Я так боюсь, — снова подает голос Юри, — что это окажется моим последним воспоминанием. И эта фраза отдает болью сильнее, чем любая из когда-либо полученных им пуль. Санук не умеет говорить красиво и плохо понимает, как лучше поддержать, поэтому он просто говорит: — Не думай об этом. Юри отзывается мгновенно: — Ты тоже. Санук поднимает глаза и смотрит на нее как на солнце. Его губы дергаются в слабом подобии на улыбку — это максимум, на который он способен. Это максимум, и, честно, выходит паршиво, но очень искренне. — Ладно. Санук накрывает окровавленную руку Юри своей. Умирать вот так совсем не страшно. Отпускать — страшнее. Санук закрывает глаза и наконец позволяет сжирающей его изнутри боли накрыть его с головой.