А bientôt à Paris

Люси обожала Париж. Бредила его историей, скрупулёзно штудируя любые, мало-мальски правдоподобные источники, собирала открытки и вырезки из журналов, заполняя ими толстый, собственноручно склеенный альбом. Мечтала пройтись по его запруженным людьми и машинами улицам, вдохнув полной грудью сладкий, будто пропитанный ванилью, воздух настоящей свободы. Отразиться в натёртых до блеска витринах Louis Vuitton, выхватив взглядом сумочку из новой коллекции и шарфик ей в тон. Отстоять мессу в Notre-Dame de Paris, а после обязательно подняться в башню, не забыв перед этим сделать пожертвование — она не ревностная католичка, но по-своему сердобольной ей это быть не мешает. Отобедать в Le Souffle, медленно смакуя каждую ложечку божественно воздушного суфле Grand Marnier, запивая его тягуче-пряным ликёром. Париж был её легкокрылой мечтой, чопорной и немного наивной одновременно, какой и должна быть самая заветная мечта. Или как желание каждого ребёнка встретить живого Санту. Её Сантой стал Нацу. Она сидела на открытой веранде Café de Flore в квартале Сен-Жермен-де-Пре в ожидании имбирного латте. Серое с утра небо распогодилось, лёгкий прохладный ветерок шевелил выбившиеся из небрежно собранного пучка волосы и щекотал шею под расстёгнутым воротником строгого чёрного пальто, не по-осеннему жаркое солнце припекало щёку, заставляя жмуриться от пускаемых лужами бликов. На террасе кроме неё никого не было — то ли сказывался рабочий день в самом разгаре, то ли холодный октябрьский ливень разогнал парижан с улиц, заставив искать более тёплые места для проведения досуга, и Люси откровенно наслаждалась тишиной и спокойствием. Даже чьи-то уверенные шаги не заставили её повернуть голову. «Официант», — лениво подумала она и слегка удивилась, когда кто-то присел за её столик. — Не возражаете? Не могу смотреть, как такая красивая женщина грустит в одиночестве. — Я не грущу, — улыбнулась Люси, с лёгким удивлением рассматривая неожиданного собеседника. — Жаль, — вполне искренне огорчился тот. — Потому что теперь у меня нет повода познакомиться с вами. — Тогда давайте знакомиться без повода, — разрешила она, протягивая ему ладонь. — Люси. — Нацу, — с радостью, спрятавшейся за лукавым прищуром серо-зелёных глаз, представился он. Они просидели в кафе несколько часов, болтая ни о чём, как старые приятели, увидевшиеся после долгой разлуки. Нацу уговорил её попробовать знаменитый луковый суп и салат «Колетт» с тигровыми креветками и помидорами черри, а на кофе пригласил к себе: «Без лишней скромности, он получается у меня весьма неплох». Люси согласилась. Почему нет? Это же Париж, где сам воздух пропитан любовью, как же не поддаться его очарованию, позволив себе едва ли не впервые в жизни отдаться на волю чувств? Квартира Нацу показалась ей немного странной, совершенно не обжитой, будто он заехал в неё всего пару дней назад, а не жил здесь, как утверждал, почти пять лет, и ещё не успел заполнить личными вещами и милыми сердцу безделушками. Оставив свою гостью осматриваться, он ушёл на кухню готовить обещанный кофе, но Люси, кажется, даже не заметила его ухода, прикипев задумчивым взглядом к настоящему концертному роялю, занимающему почти всё пространство утопающей в вечернем сумраке гостиной. Пальцы отчаянно зазудели от желания провести по тускло поблёскивающим клавишам, заставить их ожить, наполнить комнату мягкими переливами почти позабытой и оттого по-прежнему горячо любимой мелодии. Но она сдержалась, помня собственное отношение к инструменту и то, что никому не позволяла на нём играть. — Прости, кофе не будет — я забыл, что у меня закончились зёрна, — виновато вздохнули за спиной. — Не страшно, — отмахнулась Люси и, не выдержав, попросила: — Сыграешь? В качестве компенсации. Нацу на секунду замялся, но потом всё же кивнул: — Надеюсь, это будет равноценная замена. Устроившись за роялем на длинной, явно предназначенной для двоих банкетке, он какое-то время сидел, закрыв глаза, будто прислушивался к чему-то, а когда наконец коснулся клавиш, Люси пропала. Никогда раньше ей не доводилось слышать такого чувственного исполнения. То, что вытворял Нацу… Это больше походило на занятие любовью, чем обычное музицирование. Осторожное касание клавиш, короткий, едва слышный звук — вздох. Длинный, вибрирующий, продирающий до нутра — тихий стон. Игривый аккорд — лёгкий поцелуй. Низкий, задумчивый, разгоняющий по спине мурашек — касание руки. И тут же — рефреном им, тесно сплетаясь — жаркий шёпот, зовущий, обещающий, манящий: — Un homme… une femme… Оnt forgé la trame… du hasard… Один мужчина... и одна женщина... Создали свой сюжет... по воле случая...* Это была не просто игра — феерия страсти и нежности, которая разгоралась, закручиваясь спиралью, тянулась ввысь, крепла с каждой новой нотой, стремясь к закономерному, ожидаемому всем существом финалу, и… …вдруг оборвалась больно царапнувшей фальшивой нотой. Нацу, поморщившись, потряс правой рукой, несколько раз сжав и разжав кулак. — Повредил запястье, наверное, растяжение, — не смотря на неё, пояснил он. — Прости, не стоило заставлять тебя играть, — смутилась Люси. — Ничего, скоро пройдёт, — немного натянуто улыбнулся Нацу и, прищурившись, наклонил голову на бок: — Мне показалось, или ты тоже играешь? — Немного, — слукавила Люси. Классическое образование далось ей нелегко, и она не любила вспоминать проведённые в слезах детские годы. — Хочешь предложить поиграть мне? Это вряд ли будет так же прекрасно, как в твоём исполнении. — Я рискну. Нацу подвинулся, освобождая для неё место на банкетке. Они играли в три руки — четвёртая по-хозяйски обнимала её за талию, а сам Нацу так низко склонился к ней, что Люси чувствовала его дыхание на своей щеке, когда он негромко подсказывал ей: — Сейчас немного помедленнее и тише. Сделай паузу. Ещё раз этот же кусочек. Сердце стучало где-то в горле, пальцы немилосердно дрожали; она задыхалась — от его близости, его по-настоящему мужского запаха, который так ему шёл — сандал и кедр с тонкой ноткой тимьяна, что когда пьеса закончилась, Люси в изнеможении откинулась на услужливо подставленное твёрдое мужское плечо и закрыла глаза. Нацу медленно, будто дразня, провёл указательным пальцем вниз от виска к щеке, очертил большим нижнюю губу, накрыл всей ладонью доверчиво открытую шею, прижал чуть сильнее, чем требовала обычная ласка. Люси сглотнула, позволив ему ощутить, как дёрнулось её горло. — О боже… — хрипло выдохнул Нацу, и через мгновение её губ коснулись его губы. Под плотно зажмуренными веками зажгло, защипало и хлынуло по щекам горячими, не приносящими облегчения слезами. Нацу потом сцеловывал их, шепча что-то успокаивающее, и двигался-двигался-двигался, не давая ей ни секунды передышки. Она могла лишь стонать и хватать пересохшими губами пропавший вдруг воздух, цепляться за широкие плечи, просить сама не понимая о чём и плавиться в его объятиях. Пока наконец внутри не лопнул тяжёлый, наполненный лавой шар, утаскивая её в головокружительно сладкое небытие.

***

Когда Люси проснулась, за окном вовсю светило солнце. Тело было наполнено приятной томной усталостью, и она позволила себе ещё немного поваляться, вслушиваясь в просачивающийся сквозь приоткрытое окно уличный шум. Но голод заставил в конце концов подняться и, накинув рубашку Нацу, отправиться на поиски хозяина квартиры. Тот, одетый в одни брюки, обнаружился на кухне, колдующим у плиты. Люси обняла его со спины, с удовольствием вдохнула уже ставший родным запах сандала и кедра, легко коснулась губами россыпи бледных родинок на плече: — Доброе утро. Что ты делаешь? — Доброе, — Нацу на мгновение сжал её руку. — Готовлю нам на завтрак свой фирменный омлет. Ещё будут круассаны и кофе. И… ну что там ещё найдётся в холодильнике. — Ты сказал, у тебя нет кофе, — попыталась поймать его на лжи Люси. — Не было, — поправил он её. — Пока ты спала, я успел сходить в магазин и купить. Кстати, у тебя есть минут пятнадцать на душ до того, как всё будет готово. Люси с удовольствием воспользовалась этим предложением, хотя оторваться от Нацу даже на минуту было мучительно больно. После её ждал потрясающе вкусный завтрак: воздушный, тающий на языке омлет, свежая выпечка, апельсиновый сок и обещанный кофе — действительно выше всяких похвал! Они кормили друг друга, смеялись и целовались, как подростки, забывая о стынущей еде. Оставшийся день бродили по городу, держась за руки, словно никак не могли напитаться чужим теплом. Из Нацу вышел отличный экскурсовод. Он показал ей другой Париж. Полный гомонящего, никогда не унывающего студенчества Латинский квартал и статую Монтеня, у которой нужно было обязательно загадать желание. Мрачную и строгую тюрьму Консьержери на остров Сите, в которой, по слухам, до сих пор бродит призрак королевы Марии-Антуанетты. Спящих на улице бездомных, пропитанные своеобразным колоритом эмигрантские окраины. Предложил отдохнуть на зелёных стульчиках Тюильри, и Люси к своему стыду едва не уснула, с головой погрузившись в атмосферу тишины и умиротворения этого потрясающего места. Уговорил попробовать самые вкусные блины в La Droguerie du Marais — тонкие, воздушные, буквально тающие во рту, запивая их свежим яблочным сидром, от которого смешно щипало в носу. А на ужин отвёл в Moulin de la galette, где они в ожидании заказа рассматривали развешанные по стенам ретро-плакаты и старые афиши и танцевали на крохотном пяточке между столиками под божественно прекрасный голос Далиды. Возвращались домой они только к полуночи, уставшие, переполненные впечатлениями, и снова занимались любовью — то страстно, торопливо срывая мешающую одежду, то медленно, вдумчиво, наслаждаясь каждым мгновением и прикосновением, подаренным друг другу. Они провели вместе шесть потрясающих дней и шесть не менее удивительных ночей. На седьмое утро Люси проснулась раньше Нацу. Осторожно выскользнула из спальни, не торопясь приняла душ. Собрала волосы в аккуратный хвост, тщательно застегнулась на все пуговицы, так же скрупулёзно подтянула каждый палец тонких лаковых перчаток и лишь потом, чуть помедлив, достала из сумочки пистолет. По дороге в спальню прихватила с собой маленькую диванную подушечку, расшитую безвкусными красными розами. Нацу спал на животе, вольготно раскинувшись на половину кровати. Отброшенное одеяло комом валялось в ногах, свешиваясь одним краем до пола. Люси вернула его на место, укрывая распростёртое на постели обнажённое тело, прижала подушечку к затылку Нацу и, уперев в неё пистолет, нажала на спусковой крючок. Дальше всё было распланировано до мелочей. Через десять минут перчатки и пистолет полетят в Сену — она никогда не пользовалась одним и тем же оружием дважды, остальные следы своего присутствия уничтожив ещё ночью, подсыпав Нацу снотворного в вино, что они пили перед сном. Через полчаса, пройдя два квартала пешком, она поймает такси, которое отвезёт её на вокзал Шарль-де-Голль, где в камере хранения своего часа ждут новые документы, деньги, оттеночный шампунь — она уже давно не помнит, какого цвета её волосы на самом деле — и сменная одежда — от той, что на ней сейчас, придётся избавиться чуть позже, чтобы здесь, в Париже, не осталось ни малейших следов её пребывания. Дальше — самолёт в Мадрид, Лондон и уже оттуда — прямым рейсом в Нью-Йорк. Домой.

***

Резкий порыв ледяного ветра, налетевшего с озера, растрепал волосы и заставил поёжиться — нью-йорская осень и так не радовала теплом, а в этом году она выдалась просто отвратительной. Люси сильнее стиснула замёрзшими пальцами стаканчик кофе, словно остывший напиток мог помочь согреться. Почти год назад она так же сидела здесь, только вместо безвкусного напитка из ближайшего Старбакса в её руках были кисточка и палитра с красками, а сидящий рядом на скамейке молодой мужчина не вызывал ничего, кроме привычно-раздражающего профессионального интереса. — Если я скажу, перефразируя слова Эдгара По, что смерть от руки красивой женщины — одна из поэтичных вещей в мире, это будет очень банально? — Скорее, это будет пошло, — не отвлекаясь от рисунка, ответила она. — Хм… Что ж… Тогда сделаем вид, что я этого не говорил, и, наверное, уже лучше перейти к делу, так? — Не обязательно. — Люси подправила тень у нарисованного дерева и сменила кисточку. — Можем поговорить о литературе. Мне тоже нравится По. — Настолько, что готовы забыть о цели нашей встречи? — неудачно попытался поддеть её собеседник. — Я никогда ничего не забываю, — холодно осадила его она, — а вам стоит вспомнить, что другой встречи не будет. Ещё десять минут, и я уйду. Так о чём мы будем говорить? — Скажите… вы не боитесь, что я… — Из полиции? ФБР? ЦРУ? — закончила она за него. — Нет. Если на вас и есть какие-то записывающие или передающие устройства, они перестали работать, стоило вам сесть на скамью. Как и ваш телефон. — А чтение по губам? — Только если вы смогли завербовать уток — мы сидим так, что за нами, кроме них, некому наблюдать. Пять минут. — Хорошо, сдаюсь, — засмеялся молодой человек, протягивая ей плотный конверт. Она быстро пробежала глазами содержимое и нахмурилась: — Здесь кое-что лишнее и кое-чего не хватает. Я не беру всю сумму, пока не сделан портрет. — Обстоятельства складываются так, что я предпочёл оплатить работу полностью. А фотография… модели для портрета… — Он запнулся на последних словах, но, справившись с проскользнувшей во взгляде растерянностью, широко улыбнулся, сделав вид, что приподымает невидимую шляпу: — Я подумал, вам будет лучше взглянуть на оригинал. — Ваше время вышло, — раздражённо поджала губы Люси, перехватывая кисточку поудобнее, если это и правда ловушка: в деревянной ручке спрятан шприц с транквелизатором. Одно движение пальцем — и несколько минут форы ей обеспечено. — Оттачивайте своё чувство юмора на ком-нибудь другом. Деньги я забираю в качестве компенсации за моё потраченное время. — Это не шутка, — враз посерьёзнел клиент. — Я и вправду хотел заказать свой… портрет. — Почему? — Рассеянный склероз, — помолчав, веско уронил он. — Есть лекарства, купирующие проявления и оттягивающие инвалидность иногда на долгие годы, но не в моём случае. Через пару лет я превращусь в чурку с глазами, которая ходит под себя и при этом всё осознаёт. Это… мерзко. — У вас есть два года. Зачем торопиться? Клиент потряс правой рукой, несколько раз сжал и разжал кулак. Люси заметила, как мелко дрожат его пальцы. — Потому что я уже мёртв. — А самоубийство? Или вы верующий? Хотя то, что вы пытаетесь сейчас сделать, мало от него отличается. — Страховка. Так моя семья получит приличную сумму. Слабое утешение, но это всё, что я могу для них сделать. И потом… Я бы хотел умереть внезапно, чтобы не омрачать последний день ожиданием конца. — Понимаю, — кивнула Люси. — Значит, берётесь? — обрадованно уточнил клиент. — Тогда дайте мне пару недель, скажем, с завтрашнего дня, чтобы закончить кое-какие дела, и можете начинать… рисовать. О, забыл уточнить — у меня есть два условия. Выполните? Я добавлю ещё четверть суммы. — Смотря что вы хотите, — осторожно согласилась Люси. — Первое — сделайте всё быстро и безболезненно. Не то чтобы я боялся боли, но всё же… — Это даже не обсуждается, — почти весело фыркнула она. — Я не садист и свои модели не мучаю. А второе? — Я бы хотел, чтобы наша следующая встреча состоялась в другом месте. Родные очень любят Нью-Йорк, не нужно, чтобы у них появились неприятные воспоминания, связанные с ним. Выбирайте любой другой город. — Париж, — не задумываясь выпалила Люси. — Оставьте для меня записку с адресом в Café de Flore, когда будете готовы. Дальше я сама вас найду. — Тогда, — обаятельно улыбнулся заказчик, — а bientôt à Paris. Что-то мокрое мазнуло её по щеке. Люси, вздрогнув, смахнула непрошеную влагу и, поднявшись, поспешила к выходу из парка — не хватало ещё попасть под дождь, чтобы проваляться неделю с банальной простудой. Погнавшийся было за ней ветер вернулся к скамье, закрутил песчаные торнадо на дорожке и, переворошив забытую ею газету, затих, будто вчитывался в огромный заголовок на открывшейся странице: «Печальная годовщина: убийство звезды мирового класса, композитора и гениального пианиста Нацу Драгнила до сих пор не раскрыто. Французская полиция от комментариев отказывается. Наша версия произошедшего». Где-то вдалеке громыхнул гром, и по газете, расплываясь мокрыми пятнами, забарабанили крупные капли дождя.