Крещение огнем

В определенный момент, Гэтевей боролся сам с собой, венты напряглись в тишине. А потом он толкнул Родимуса обратно к алтарю так сильно, что коленные шарниры подогнулись, и направил его на гладкую плиту. Капитан смотрел на него с неприязнью, как будто он совершил какой-то грех, возложив на него манипуляторы. Что ж, он мог бы придумать что-нибудь получше. Прежде чем Родимус успел подняться, агент последовал за ним, оседлав в несколько быстрых движений. Но, верный своей природе, капитан недолго оставался недвижным. Гэтевей едва успел заметить шок в его оптике, прежде чем она сузилась, и непонятный блеск занял его место. Манипуляторы, взметнувшиеся, чтобы схватить его за спину — слишком быстро, чтобы быть чем-то иным, кроме рефлекса — напряглись, и рот, припавший к его горлу мгновением позже, был столь же безжалостным, как и преднамеренным. Новая вспышка возбуждения, смешанная с облегчением от того, что Родимус хочет его, были на одной волне, по крайней мере, в этом отношении. — Ты. Делаешь. Все. Шлаково. Бессмысленным, — сказал Родимус, спускаясь голодными поцелуями по шейным сегментам Гэтевея. Чего непонятного? Гнев, похоть — ему было все равно. Ему не нужны были красивые слова или сладкие увертюры Родимуса, чтобы захотеть разорвать его на части. — Почему бы тебе не сделать что-нибудь полезное своим ртом, — предложил он. Голос дрожал гораздо сильнее, чем ему казалось, раскрываясь по швам, когда Родимус вцепился в выступающий кабель и принялся посасывать его. Энергон рванулся в этот район, гоня поток тепла в ту сторону. Намек на денты —слишком близкая опасность — вызвала острую легкую дрожь, пробежавшую по позвоночнику, и когда капитан прикусил его, из вокалайзера вырвался тихий стон. Он был рад, что у Родимуса хватило ума не быть нежным — мысль о том, что Гэтевей захочет от него чего-то медленного или нежного, была смехотворной. Пальцы больно впились в кабели на бедрах, притягивая ближе, и жар в нем усилился. Не все были облагодействованы красивыми ртами, но агент знал, как компенсировать это; манипуляторы блуждали по всей длине корпуса Родимуса, ища слабые места с безжалостной решимостью. Было много лакун, в которые он мог погрузить пальцы — избыток следов от биолайтов и открытых вент, чтобы ворошить или углубляться — и приглушенные, одобрительные звуки, которые эти усилия вызывали, просачиваясь в его оборудование в постоянном приливе возбуждения. У него должен был быть план на этот случай. Его корпус был одним из самых мощных инструментов в его арсенале, и он должен был использовать эту встречу в своих интересах. Но когда рев двигателя вызвал волну обратной связи от сенсорной сети — вибрации, пробегающие по всему корпусу, — Гэтевей обнаружил, что он больше заинтересован в том, чтобы проникнуть внутрь брони Родимуса, чем в его процессор. Когда капитан лизнул полоску на главном топливопроводе, агент вздрогнул и дернулся вперед. Он опустился на землю, ища что-нибудь, чтобы успокоить боль в интерфейс оборудовании — давление, трение, что угодно. Статика, прыгавшая между их обшивками, мало помогала, лизала его цепи и поднимала заряд еще выше. — Давай, — потребовал он, и на этот раз Родимус двинулся вместе с ним. Он поддался искушению сложить панель порта и на короткое мгновение порадовался, что близость капитана не даст замерзнуть чему-либо чувствительному. А потом ощущение теплого, твердого металла на гладкой ткани и воспламененных узлах стерло из его процессора все оставшиеся сомнения. Родимус втянул в себя воздух, когда обнаженный порт Гэтевея скользнул по панели коннектора, но ничего не сказал. Это было то, чего агент не ожидал — тишина. Он приготовился к бесконечной болтовне и раздражающим наблюдениям, к тому, чтобы задвинуть все на задний план, пока он гонится за своим удовлетворением, но в капитане была напряженная сосредоточенность, которую он никогда раньше не ощущал — острая убежденность в том, как он целовал его кабели, оставляя следы на податливом металле. «Следы, которые было бы трудно объяснить», — подумал Гэтевей, даже когда вздрагивал. Он снова изнемогал, ища немного облегчения от липкого возбуждения, терзающего корпус. Как раз в тот момент, когда он решил, что ему придется все делать самому, Родимус крепко обхватил его манипулятор и швырнул их обоих на алтарь. Агент устроился на другом мехе, с которого был хороший обзор на заброшенную комнату и всех ее пустых почитателей. Было ли святотатством делать это здесь? Вероятно. Но он был слишком взвинчен, чтобы беспокоится об их сомнительном выборе поверхности или столь же жуткой аудитории. Пускай смотрят. В конце концов, они же искали божественное. Он толкнул Родимуса плашмя манипулятором, чувствуя под пальцами пульсацию искры, бурлящий поток энергии, который поддерживал его и в какой-то момент подпитывал матрицу. На секунду Гэтевей остро ощутил рваный край его вент, неустойчивое колебание собственной искры в ответ на ток, пробегающий по нему. — Что именно мы здесь делаем? — спросил капитан, его оптика тлела слабым синим пламенем. Делать все возможное. Хвататься за возможность. Разве это имеет значение? Это ничего не значило. — Мне нужно объяснять, как это работает? — фыркнул он. Родимус был зажат под его тяжестью, зажат в тисках его бедер, так почему же Он вдруг почувствовал себя пойманным в ловушку? — Просто сконнекть меня уже. Панель Родимуса распахнулась, как раз когда его рот захлопнулся. Гэтевей даже не взглянул на его коннектор; он знал, даже не глядя, что тот, вероятно, был таким же вызывающе ярким, как и все остальное в нем. «Сойдет», — подумал он, когда текстурированный коннектор скользнул по узлам, находившимся вдоль порта, заставляя их зажигаться по очереди. Он наклонился так, что кончик вошел внутрь, и капитан застонал выгибаясь еще ближе. У них не было времени, чтобы тратить его впустую, каждая инспирация подталкивала их ближе к неизбежному концу. Смазка, которую производил корпус в ответ на коннектор, тыкающийся в стенки порта, отрицательно сказывалась на уровне топлива. Но она текла с того момента, как они начали спорить, и было не так уж трудно опуститься и принять остальное. Во всяком случае, ожог от растяжения стоил уязвленного стона, который издал Родимус, выгибаясь вверх, когда он ударил манипулятором по алтарю для поддержки. — Ты та еще корма, — сказал он напряженным голосом. Гэтевей мгновение не отвечал, отвлеченный почти мучительным удовольствием от коннектора, активирующего все узлы сразу, безжалостно нажимая и потираясь о них без буферной программы, чтобы приглушить ощущение. Прошло много времени с тех пор, как он делал это по-настоящему. Он мог притворяться с лучшими из партнеров — был приманкой больше раз, чем мог сосчитать — но он не хотел отключать хоть один рецептор ради этого. Глупо или эгоистично, но это было для него. — Кто не рискует, тот не… — наконец выдавил он. И никто не мог обвинить его в недостатке остроумия, когда ребро давило прямо на чувствительный нервный узел. — Шевелись. Гэтевей провел жадными манипуляторами по грудной броне перед собой, напрягаясь с резким «ах», когда Родимус рванулся вверх. Он встретился с ним при следующем толчке, стараясь сохранить равновесие, когда заряд пронесся сквозь него, мчась по позвоночнику. Когда он схватил спойлер Родимуса как рычаг, он взволновался от резкого шума, который он ожидал услышать. Довольно скоро они нашли ритм, который работал, тот, который порождал литанию шипящих проклятий и полузадушенных стонов. «В следующий раз», — размышлял он сквозь наслаждение, — «я хочу, чтобы он встал на колени.» Мысли о капитане, таком податливым перед ним, прижавшимся ртом к корпусу с целеустремленной преданностью, было почти достаточно, чтобы заставить перегрузиться на месте. Но ведь следующего раза не будет, правда? Потому что Родимус был бы мертв или убран с дороги и Гэтевей стал бы победителем, минуя еще одно препятствие на пути к величию. Пар от их общей вентиляции начал конденсироваться — кристаллизуясь в холодном воздухе и образуя легкую корку на открытых краях его брони. Поначалу агент не обращал на это внимания, стремясь получить перегрузку, которая, как он чувствовал, нарастала на горизонте, но вскоре она стала слишком отвлекающей, и его охватила дрожь. — Я в порядке, — прошипел он в ответ на взгляд Родимуса, но это лишь вызвало упрямое выражение на его лицевой. В следующее мгновение его перевернуло, заставив подавить вопль, когда переориентация толкнула коннектор капитана внутри него. Родимусу повезло, что алтарь был достаточно широк, чтобы вместить перемену положения. Если бы они оказались на полу, агент искренне пересмотрел бы преимущества его убийства. Но унижение от того, что у него отняли контроль, растаяло почти так же быстро, как иней на броне, когда Родимус использовал новое положение, чтобы толкнуться вперед. Он, казалось, не был склонен идти в том же грубом темпе, что и раньше, и в следующий раз он толкнулся медленно и глубоко, с неторопливой решимостью раздвигая стенки до верхней границы порта Гэтевея. Он сделал это снова, и агент подавил стон, от которого по цепям заскользил густой жар. — Не надо, — выдавил он, но капитан сделал это в третий раз, скользнув теплыми манипуляторами по корпусу и снова уткнувшись носом в его горло. — Не надо? — проскрежетал Родимус по его обшивке. — Я думал, ты хочешь, чтобы я сконнектил тебя. — Ты это называешь коннектом? — выдохнул Гэтевей. — У нас кончится топливо еще до того, как я законч… — он замолчал, когда капитан подтянул бедра вверх, меняя угол и скользя вдоль ранее забытых датчиков. — Сильнее, — потребовал он вместо этого, но идиот все еще не мог взять направление, потому что все, что он сделал, это прикусил его за горло, вызвав еще один толчок. И это даже не имело значения, потому что он все равно чувствовал, что близок. Манипуляторы Родимуса были слишком нежны к его корпусу, но находили чувствительные кабели и швы, чтобы провести по ним пальцем, и двигатель засбоил, когда он нажал на скопление узлов в передней части порта, посылая каскад удовольствия по реле. Его коннектор проникал глубже с каждым движением бедер, прожигая путь прямо к искре Гэтевея. — Сильнее, — настаивал он, обхватив обеими серво талию Родимуса в попытке прижать его поближе, но шлакодел лишь сладко урчал и терся о его верхний узел. Жар вспыхнул в уголках оптики агента, свет вырвался из перенапряженных нитей. Они горели от злости, от удовольствия, от… чего-то еще. Он уткнулся лицевой в шею Родимуса, чтобы тот не увидел и не подумал, что он… что он… — — Давай, — подбодрил Родимус прошептал в его аудио. — Ну же, я хочу это почувствовать. Ты ведь близок, верно? И его клише, нетерпеливые мольбы должны были свести на нет возбуждение Гэтевея, но вместо этого сдавленный звук вырвался из его вокалайзера, и он схватился за край алтаря, когда удовольствие опрокинуло его. Заряд мерцал в швах, облизывая внутренности, когда он несся вверх над ним в неудержимом потоке. Родимус издал ответный стон, наклоняясь вперед и зарываясь глубже, дрожаще выдыхая ему на шею, когда перегрузка Гэтевея увлекла его за собой. Они рухнули вместе, сотрясаясь от толчков, пока липкие жидкости между ними не стали слишком твердыми, чтобы игнорировать это, и Родимус неуверенно высвободился, чтобы они могли сблизиться. Однако он не ушел далеко, оставаясь на маленьком теплом островке, в который они превратили алтарь, так что он мог сидеть лицом к агенту. Гэтевей лежал на месте, слишком опустошенный, чтобы делать что-то еще. —Ну, это… это мы обязательно должны как-нибудь повторить, — пробормотал Родимус. Это было не самое худшее предложение, которое он когда-либо делал. Наступившая затем тишина была на удивление мрачной. Гэтевей проверил уровень топлива, и унылые 13% моргнули ему в ответ. Они оставались там, окутанные тишиной пустого святилища, пока, наконец, капитан не заговорил снова. — Нион. — Что? — Нион, — повторил Родимус. — Вчера вечером ты спросил, был ли у меня момент, когда все казалось бессмысленным. Нион был моим моментом. А. Это из разряда «Я покажу тебе свое, ты покажешь мне свое». Агент должен был признать, что, несмотря на все его раздражающее желание понять Родимуса, ответ был несколько разочаровывающим. — Нион не был единственным городом, охваченным пламенем, — пробормотал он. — Многие меха потеряли дома. У некоторых из нас их никогда не было их. — Я его взорвал. Гэтевей вздрогнул, ожидая — ну, чего угодно, только не этого. — Зета собирался превратить город в свою военную машину. Топливо для его оружия. Никто не помог — ни Мегатрон, ни Оптимус. Просто оставили их — нас — на корм. Как будто мы были… как будто мы были ничем. Агент слышал о маленьком проекте Зеты. Привилегии работы непосредственно под руководством автоботского второго офицера включали случайный проблеск секретной информации — когда позволяли миссии. Потребовалось много усилий, чтобы заставить его отказаться, но этих вампиров было чуть больше. — Итак, я воспользовался нашим последним средством, — продолжал Родимус, глядя на колени. — Я его взорвал. Я их спас. И тогда я попросил у Праймуса прощения, потому что был уверен, что никогда не буду прощен. — Он глубоко и медленно провентилировал. — Похоже, в конце концов я получил свое прощение. Хотя… не похоже. «Любимая лажа Праймуса,» — подумал Гэтевей, но на этот раз слова рассыпались в прах прежде, чем он успел их произнести. — Я не знаю, почему матрица выбрала меня. Может, ты и прав — а может, и нет. Может быть, я просто был в нужном месте. Но теперь я должен жить в соответствии с этим, — сказал Родимус. Он посмотрел на агента, и его губы изогнулись в полуулыбке. — Что означает заботу о моих ботах, даже если они законченные шлакоделы. Гэтевей, слишком уставший, чтобы распутать узел, в который скрутились его внутренности, ограничился тем, что мстительно ударил капитана по голени. — Видишь ли, разница между тобой и мной, — весело продолжал капитан, — в том, что я знаю, что я мудак. Агент уставился в потолок. Он подумал, что, может быть, ему повезет, если один из сталактитов отделится от потолка и решит проблему за него. Родимус снова помрачнел, ткнув его локтем в серво. — А зачем тебе вообще быть Праймом? Это еще не все, на что он способен. Значит, Родимус помнил эту маленькую оплошность. К несчастью. «Потому что тогда ты бессмертен», — подумал Гэтевей. — «Потому что никто никогда не сможет отнять у тебя эту силу. Потому что — » — Боты любят тебя, — сказал он. Горькое переверание слов, которые он не собирался выпускать в мир. Родимус фыркнул от смеха. — Не так много, как ты думаешь. Гэтевей подумал о той преданности, которую он видел. Как оно практически воссияло от Дрифта, до того прежде чем он мучил себя. Как он все еще исходил от Ультра Магнуса, заставляя его сгибаться вокруг палки, застрявшей у него в корме. И как ему никогда не удавалось добиться ничего подобного. — Довольно. Родимус не стал спорить. Его лицевая была маской неуверенности, прорезанной немалой долей усталости. Если бы он захотел, то мог бы вонзить пальцы в этот треснувший фундамент и создать пропасть. Потянуть трещину шире, просто чтобы упасть в нее шлемом вперед. Но он не станет. Он сохранит хрупкий покой еще какое-то время. И тут капитан дернулся вверх, изменяя своему расслабленному положению так внезапно, что агент тоже был потрясен до того, что принял взволнованную стойку. Он инстинктивно искал опасность, намек на движение или звук, который возвестил бы их конец, и не нашел… ничего. — Мы здесь! — воскликнул Родимус. — Магс, прием! Да, да, я тебя слышу. Нет, мы в порядке. Ну, в основном в порядке. Вероятно, это зависит от твоего определения нормальности, но живы? По крайней мере это точно. — Его смех был подобен колокольчику, звенящему, чтобы заполнить мертвое пространство, которое давило на них. Гэтевей осторожно сел, биение искры отзывалось в аудио. — Знаешь, я так рад слышать твой голос, что мне даже наплевать, что это лекция. Агент позволил Родимусу закончить разговор, он был настолько напряженный, что даже не понял, что все время сдерживал вентиляцию, пока воздух не вырвался большим выдохом. — Ладно-ладно, скоро увидимся. И знаешь что? Передай ведроголовому, что я не хочу его видеть по крайней мере до завтрашнего полудня. Я объявляю это спасением без Мегатрона. Гэтевей едва не фыркнул. Как будто если убрать его из поля зрения на несколько циклов, это что-то изменит. Его не интересовали пустые жесты. И все же сознание того, что Родимус сделал для него столько же из-за того, что он сказал, стучало в его искре. Капитан устало улыбнулся ему. Он сиял в тусклом свете пещеры, как какое-то печальное, забытое божество. — Эй, ты слышал? Они идут за нами. Мы сделали это. Гэтевей глубоко провентилировал и лег на спину, ожидая, когда их заберут. — Я слышал. Он должен был бы радоваться спасению — вот оно, еще одно доказательство того, что Праймус еще не закончил с ним, что у него есть более важные дела в запасе, — но больше всего он чувствовал оцепенение. Усталость. С другой стороны, Родимус вновь открыл в себе энергию для праздной болтовни. — Буря в верхних слоях атмосферы рассеялась, к тому же они знают, где мы, так что скоро мы вернемся, — сказал он, закидывая ногу на край алтаря. Снова за работу. Назад к наилучшим планам и всему, что все еще стояло у него на пути. В другой жизни, возможно, они не были бы здесь, на пересечении антипатии и понимания. Но сослагательное наклонение бесполезно. Он не мог — не хотел — позволить этому, что бы это ни было, изменить все. Потому что какими бы ни были его намерения — эгоистичными или бескорыстными, хорошими или плохими, — Родимус не знал, что нужно делать. Не знал, что нужно сделать, чтобы все исправить. А Гэтевей знал. И когда, наконец, придет время, он не будет колебаться. В глубине искры он понимал, что не может себе этого позволить.