Особая ночь

      Непонятно почему, но осознание этого пришло и отпечаталось внутри.        Особая ночь.       День — если только здесь есть день — был обычным: тени, припадая на колени, стенали и просили о милосердии, она вступалась или хранила надменное молчание, и Убийца шелестел крыльями неподалеку от трона, а Гермес помахал, доставляя очередную группу воинов — наверху опять брат разыгрался, вот еще битва…        И лицо ее мужа было не холоднее обычного — потому что холоднее быть не могло.        Но это была особая ночь.        Хоть и Флегетон пылал как обычно. И колесница Нюкты покинула пределы Эреба в свой черед. И подушки как всегда пахли нарциссами…        Он вошел в общую спальню по привычке стремительно, молча отставил двузубец к стене, скинул пурпурный фарос и отложил железный венец. Так же молча разделил с ней ложе. И когда через некоторое время он поднялся и пошел к дверям, она проснулась — и сказала себе, что это особая ночь.       — Спи, — бросил он от дверей недовольно. Как раньше.        Прежде он вообще не задерживался: то ли его утомляли ее рыдания в подушку, то ли просто раздражало присутствие рядом другого живого существа. Ему ведь никто не нужен.        Она навсегда запомнила, как он ей сказал это.       Испуганная и задыхающаяся, она сидела тогда на его постели, отчаянно куталась в разорванный после похищения гиматий, а он остановился перед ней, отстегивая фибулу с плаща, и заговорил:       — Не обольщайся: мне на тебя плевать. Мне не нужна жена. Мне вообще никто не нужен. Но мой достославный братец, — насмешливый жест в сторону небес, — гневается на твою мать. Она должна была предупредить его о том, что ее подруга Гея должна родить. Но сестрица что-то замоталась, и случилось восстание Тифона. Теперь Зевс решил преподать ей урок. А каратель среди нас всегда был только один. Поэтому ты будешь моей женой.        Он так и выговорил это все — с одним выражением в глазах, только мрачно блеснуло что-то на слове «каратель». А она смотрела в его лицо — вглядывалась в бездну бездн — и чувствовала, что разрывающий грудь ужас уступает место тоскливой безнадежности…        Она не просила пощады: он все равно не знал, что это такое. И если от чего-то задыхалась и билась — то это от ненависти и отвращения к брату своего отца, к похитителю, к карателю…       — Хочешь, чтобы я тебе причинил лишнюю боль? — спросил он равнодушно, когда она начала вырываться. — Я умею это как никто. Да и ты ко всему еще не в моем вкусе. Лежи смирно.        За равнодушие она ненавидела его больше всего. Может, она бы простила обман с гранатовыми зернами — со временем. Но за это — ненавидела.       За то, как он брал ее: с обыденностью, с примесью скуки… Как смотрел сквозь нее. За то, с какой ухмылкой выслушал вердикт Зевса о том, что ему быть женатым только четыре месяца. Они с матерью рыдали, обнимая друг друга, обе — в ужасе при мысли о том, что через восемь месяцев Коре вновь придется уйти в подземный мир. Остальные славили Зевса.        А старший брат Зевса ухмылялся. «Брат, скажи, почему это меня называют изощренным палачом?» — после этой его фразы даже Громовержец побледнел и бросил на сестру и дочь исполненный жалости взгляд. Но ничего не забрал назад.        А она ненавидела его — годы ослепляющей ненависти, даже когда она сажала цветы в своем подземном саду, она думала о том, что больше всего хотела бы причинить ему боль. И цветы вырастали — шипастые, с алыми каплями, словно испятнанные кровью кандалы…       — Спи, — бросал он через плечо, покидая их общую спальню сразу же после исполнения супружеского долга. Никогда не возвращался до следующей ночи. Никогда не засыпал рядом с ней.        Снисходительно хмыкал в ответ на любые ее взгляды — яростные, ледяные, гневные, полные отвращения. И уходил — не к любовницам, Минту она уничтожила на пятый год после свадьбы, он выслушал это с такой же жуткой ухмылкой, как и вердикт Зевса. «В травку, говоришь? Посоветуй Гекате, она любит диковинные растения».        Иногда ей казалось, что он вообще никогда не спит — как его мир. Правда, когда она задала вопрос Гипносу — тот побледнел, пробормотал что-то непонятное и исчез из дворца на целую неделю, пока ей не пришла пора отправляться наверх, к матери…        А потом — уже после того, как она перестала рыдать до хрипоты каждый раз перед тем, как спуститься — потом был тот случай, когда она прокралась за ним. В его же собственном шлеме: стащить хтоний оказалось совсем несложно, Аид сам не знал, где он — то у Гермеса, то у Афины, шлем валялся где угодно, потому что его хозяин им совсем не пользовался. Она надела шлем и выскользнула из спальни за ним, движимая то ли чувством любопытства, то ли мстительным желанием — причинить боль… Узнать что-то — и…        Ее сил хватило, чтобы проскользнуть за ним в его спальню перед тем, как он запер и запечатал дверь. Потом просто упал на постель, открытыми глазами глядя в потолок.        Она не сразу поняла, что он спит, не смыкая век. Подосадовала на себя: тоже, тайна, он просто не хочет быть рядом с ней, вот и все… Огорчилась оттого, что причинить боль не получится.        Время летело быстро, за составлением планов мести напополам с дремотой, и не сразу она заметила, как рвано вздымается грудь мужа, как терзают пальцы простыни… И когда он вскочил, выставляя вперед воображаемый меч — она не сдержалась и закричала от ужаса, потому что его лицо…        Легче было сунуть голову в Тартар, чем вспомнить это.       — Кто здесь? — спросил он, тяжело дыша, когда маска безумия уступила место обычному непроницаемому холоду. Подошел, безошибочно сдернул шлем с ее головы. — Что тебе здесь нужно?        Она пискнула что-то невнятное, давясь ужасом и болью: в глазах мужа полыхали алые зарницы — страшнее отблесков Флегетона.       — Иди, — сказал он вдруг. — Тебе на сегодня хватило. В другой раз не полезешь.        И распечатал дверь.        В коридоре она долго смотрела на эту дверь — уже с другой стороны. Смотрела — и осознавала, что даже возможность мести отняли у нее, что причинить ему боль она уже никогда не сможет…       Потому что не бывает еще больнее.        На следующую ночь он не пришел. И потом еще три ночи.       Потом начал приходить и уходить как обычно.        И только через несколько десятилетий начал оставаться на какое-то время рядом с ней — до того момента, как дремота переходит в сон, понимала она. Потом вставал, обычно, не разбудив ее — и исчезал из спальни.        Еще она знала, что у него бывают бессонные ночи — тогда он бросал: «Сегодня не жди» и уходил…куда? Говорят, тень Владыки можно увидеть на берегах Флегетона. Или на уступах Ахерона. Или в своем дворце где-нибудь…        Ночи бывали разными — она смирилась с этим.        Но эта — эта ночь особая.       В эту ночь она встает с постели и, как много лет назад, выскальзывает из спальни вслед за мужем. Без шлема невидимости — просто переждав несколько минут.       И безошибочно находит его в беседке у каменного сада над чашей, в которой серебристо играет нектар.       Тоненько звенят каменные листочки, выточенные искусными мастерами — музыка камней…       — Ты, — говорит он, не оборачиваясь. — Что тебе?       — Может быть, ты все-таки скажешь мне, что это было? — решившись, спрашивает она.       — Что было что?       — То, что сделало тебя таким. Скажи мне, Аид, — что выжгло тебе сердце? * * *       За века их брака она наконец научилась смотреть ему в глаза без страха. Там две бездны. Два маленьких Тартара. Тартара все боятся. Персефона боится даже подходить к нему.       Но с этими двумя она уж как-нибудь да сладит.       — Я таким был всегда, — говорит он медленно и холодно. — Сколько помню себя.       — Неправда. Никто не может быть таким всегда, — за коротеньким «таким» — бездна ужаса. Обжигающий холод судов. Дрожь свиты. Стоны казнимых на Полях Мук. — Хочешь сказать, что с детства ты…       — С какого детства? Того, которое папаша вместо обеда употребил? Можно и так сказать.       — И все равно неправда. Я знаю. Что-то случилось. Что-то пришло, а потом тебя просто не стало. И теперь ты не можешь это отпустить. И не только в снах, а…        Ей показалось: сейчас ударит. Слишком поспешно сжалась в кулак его левая рука. Слишком резко отодвинул чашу.       — Ты с Гестией болтала?        — Со всеми.       — С кем — со всеми?       — Со… всеми…       — Зевс, Посейдон, Деметра…? Ах, нет, с матерью ты бы не стала, ясно, что она могла бы сказать… Гера? Афина?        На его лице ехидная усмешка — как будто он может услышать их ответы…        «Милая, забудь, он был таким всегда».        «Ох, маленькая моя…его не исправишь, у него с детства…»        «Не спрашивай об этом, Персефона. То, что он творил в войну…»       «Сестра, это не очень мудрый поступок. Не касайся Титаномахии, прошу тебя…»       — Мнемозина.        Усмешка с лица сползает, уступая место глубокому изумлению.        К всезнающей Мнемозине она пошла недавно — когда поняла многое, но не поняла главного.       — Каким он был раньше? — главное потонуло в водах озера памяти.       — Смотри, — эхом выплеснулось обратно — и в отражении явился черноволосый юнец-колесничий. Красивый, хоть и серьезный. В пропыленном доспехе он соскакивал в пыль и бросал не менее юному Посейдону: «Зевс не может оставить войска…»        И тогда все стало ясно.       — Что ты видела?        Он спрашивал как палач у испытуемого, но она спокойно приняла его взгляд.       — Тебя, — сказала тихо. — Наступающие рати Крона. У вас не было оружия. Зевс держал войска. И тогда в Тартар пошел…       Тогда в Тартар пошел не тот брат, который мог бы сделать это. Не тот, у которого хватало могущества, чтобы отмахнуться от засасывающей пустоты Великой Бездны. Циклопов освободил не младший — самый великий. Старший — самый…нет, не самый, а просто…        Просто Кронид, просто бог, просто юноша-колесничий, которого больше не стало.       — Я говорила и с Циклопами тоже. Они сказали: Тартар не отпускает…       — Меня отпустил, — равнодушно отозвался он. — Потом.        Наверное, это все особая ночь, — сказала она себе. Раз он начал отвечать. Раз смотрит иначе.       — Отпустил?       — Да… — жуткий смешок. — Испугался. Когда они вручили мне хтоний…        И тут же ударило осознание: почему повелитель подземелий никогда не надевает шлем-невидимку? Почему так легко отдает Афине или Гермесу? «Найдешь — забирай», — вот и все разрешение, каждый раз…        «Девочка моя, если бы ты знала, что он творил…»       «…он творил… на войне…»        «…каратель среди нас всегда был только один…»       — Расскажи мне, какой она была, — прошептала она, нагибаясь вперед, — Титаномахия.        На миг он дернулся и поднялся, будто собираясь уходить.       — Тебе-то что? Ты ее не видела. Скажи спасибо.       — Ее ты видишь по ночам? Это ведь был не только Тартар. Была… она?       — Какое тебе… — он посмотрел на ее решительное лицо и поморщился. — Мне напомнить тебе, как я умею причинять боль?       — Научился тогда? — бесстрашно осведомилась она.        Он молчал, и отовсюду в беседку лилась сухая музыка камня…       — Да.        Это все же была особенная ночь. Может быть, какая-нибудь круглая дата. Или Ананка как следует переписала свиток. Или, может, звезды выстроились иначе…       — Братья не понимали. Им казалось: раз мы получили молнии и трезубец — победа за нами. Ну, ты своего отца знаешь. И Посейдона. Вояки. Может быть, я один понимал, что в открытом бою мы по-прежнему бессильны. Их слишком много. Они слишком уверены. Нужно было то, что сильнее молний. И когда я получил хтоний…        Она все же не выдержала — подошла. Опустилась рядом с ним, отчаянно, изо всех сил вглядываясь в резкие черты, стараясь рассмотреть за всей этой тьмой и грязью того самого юношу-колесничего. Там, в озере Мнемозины, она видела, как забавно он шмыгал носом, и что он любил смотреть на море и на танцы нимф, у него даже была возлюбленная — Левка…       Нет. Нет, нет, его же не могло просто не стать. Несправедливо: когда она увидела его там, в отражении, так странно кольнуло сердце…       — Что ты хочешь услышать? Я века убивал в спину. Пользуясь невидимостью. Я внушал ужас. Был палачом Олимпа. Страшнее Таната. Страшнее молнии.       — Я знаю, — сказала она тихо и перестала вглядываться. Зачем искать то, чего нет? Черная иссушенная пожарищем пустошь. Был ли там кто-нибудь, когда началась финальная битва в Титаномахии? Когда поднялись Гекатонхейры — и вскипели моря? Когда огонь потек с неба и закричала земля?        Или ему уже тогда был никто не нужен — достаточно своего ужаса и своей боли?       Он встал, неловко передернув плечами, словно разнылись старые раны.       — Спи, — повторил с нарочитой сухостью. — Завтра суды.        И молчал по пути, пока не понял, что она идет за ним, а не направляется в общую спальню.       — Теперь-то ты куда?       — С тобой.       — Зачем? Одного раза не хватило?       — Хватило.       — Тогда зачем?       — Потому что я не хочу, чтобы ты встречался с этим в одиночку.       — Жалеешь? — спросил с угрозой, сощурившись.       — Нет. Просто не хочу. А тебе разве не все равно?        Он посторонился, пропуская ее в спальню. Молча лег и ничего не сказал, когда она устроила голову у него на плече.        Особая ночь разменяла вторую свою половину и плавно двинулась дальше. Темнота и тишина спальни была холодной и разбавлялась только дыханием двух богов.       — Я могу тебя ударить, — наконец выговорил он. — Могу тебе шею сломать во сне. Когда я там…       — Знаю, — ее дыхание щекотало щеку.       — Ты красивая.       — Что?       — Красивая. Я думал, после того боя… после Серпа Крона… ничего красивого больше не будет. Левка поняла первой. Что я больше не вижу… не различаю. Что для меня нет света, красоты, тепла. Потому и умерла. Она была из тех, кто умирает с любимыми.       — Серп Крона, — прошептала она окончание своей разгадки. Кровавое небо. Ярость Гекатонхейров. И страшное оружие, которое нужно удержать любой ценой, унести, не пустить туда, где сражаются с отцом двое братьев…        «А знаешь, как он брал жребий? — звучит в памяти мать. — Этот… Ты думаешь, его обделила Ананка? Думаешь — ему не повезло?! Он взял его сам! Выбрал подземный мир! С этой своей усмешечкой. И потом знаешь, что заявил? „Урод должен быть с уродами“».        Да. А мертвый, выжженный изнутри, искалеченный навеки — Тартаром, своей ролью палача, серпом отца — должен быть в мертвом мире, где ему никто и никогда не понадобится…       — Что? — спросил он, когда она съежилась в комок у него на груди. — Холодно?       — Страшно…        Он ленивым движением пальцев зажег светильники по стенам. Приподнялся и сел.       — Отнести тебя в общую спальню?        И вскинул брови, когда она вцепилась в него до боли.       — Нет. Нет. Нет-нет-нет, слышишь меня?! Я с тобой. Я буду с тобой, и это…оно больше не придет! Никогда больше не придет! Я богиня возрождения, я смогу, я…       — Зачем я тебе? Оставь. Заведи себе любовника.       — Ты говоришь так, потому что тебе на меня плевать и я тебе не нужна?        Ананка, взмолилась она про себя. Хаос, Эрос… все предвечные силы, что есть над нами. Если это — особая ночь, то пусть…       — Нет, — сказал он глухо. — Нужна. Мой дорогой братец… я говорил тебе, что он умеет придумывать отличные казни? Наверное, я его чем-то крепко обидел, что он послал меня в Ниссейскую долину тогда. Если бы я знал, что ты станешь нужна мне, — я бы не пошел. Что ты станешь… единственным, что мне нужно…        Она робко подняла голову и прикоснулась губами к его губам. Он избегал целовать ее раньше, и она сама избегала этого ощущения: будто лобызаешься со статуей. Но эта особая ночь сделала его губы теплыми, прикосновения — настоящими…       — Ты красивая, — прошептал он, когда они оторвались друг от друга. — Зачем тебе это? Ненавидь меня дальше, я же знаю, что ты ненавидишь. Оставь. Уроду место с уродами.       — Ты не урод, — шепнула она в ответ, глядя в его лицо, но больше не пытаясь никого рассмотреть за его чертами. В Тартар все, он же правда красив, если только не бояться… — Для меня нет. Хочешь, я буду танцевать для тебя? Завтра. Я не танцевала еще в подземном мире, но для тебя буду. Хочешь?       — Ага, — вдруг просто кивнул он, и невесть почему ей послышалось далекое шмыганье носом юнца из прошлого.        Светильники медленно угасали. Ночь с чувством выполненного долга поползла на убыль. Поработала — отдохнуть можно. За один отрезок времени такое наворотить…        Нужно было уступать место особому дню.