Третье рождение

Вскоре пепельных жуков вокруг Кора стало много. Теперь его донимал уже не холод, а жар. Особенно сильно жгло спину - будто кто-то развел костер прямо на ней. Боль была дергающая, злая, доходящая до дурноты, но старуха отчего-то больше не давала ему свое снадобье. Только воду, которую приносила в своей плошке дважды за долгий полдень и дважды за поздний день - теплую и солоноватую, но чистую, с осадком крупных светлых песчинок. Когда солнце начало понемногу терять накал, выцветший мир обрел краски, а на песке среди камней и плоских дюн вновь появились тени, гончие выбрались из-под навеса. Какое-то время они бродили неподалеку, рылись в песке, приставали друг к другу и к ямраджи, и старуха смеялась, позволяя зверям прыгать вокруг нее, влезать на колени, теребить зубами одежды, грызть обветренные кости ожерелий, таскать и отбирать друг у друга, как палку, увенчанный тремя черепами посох. Мощные желтые клыки, зазубренные на режущих кромках, смыкались на маленьких кистях ее рук, но не причиняли вреда, и ее смех был похож на всхлипывания, которые твари издавали, играя. Позже звери разбрелись, и Кор потерял их из виду. Боль, жажда и жар мучили его. Черви поедали его плоть, как будто он был мертв и брошен непогребенным. Круг праха, в котором на рассвете нашла его старуха, превратился в какие-то незапамятные времена, отдалился, скрылся за этой бесконечной чередой кошмаров: осквернение, звери, черви, кости, бессмысленно-ласковый смех ямраджи… Может быть, все было не тем, чем казалось. Может, на самом деле безумная отшельница отравила его, чтобы заживо скормить червям. Может, смысл ее служения вовсе не в том, о чем он знал, или не только в том, и лучше бы он умер до рассвета - пусть опозоренным, но хотя бы не оскверненным. И если так, то сдаваться теперь тем более было нельзя. А тени от камней на песке постепенно все удлинялись. Жар мало-помалу отступал. Вместе с ним отступала боль. Кор следил за жуками, снующими вокруг, и целую вечность искал в себе силы пошевелиться. Когда старуха принесла ему воду в пятый раз, он нашел их: приподняться на локтях неожиданно получилось. Потом получилось оттолкнуться от песка, скорчившись клубком. Потом - выпрямиться, опираясь на руку. - Вот так, - сказала ямраджи, щурясь пыльными ресницами. Серый жук сидел на кончике ее пальца, и она улыбалась, разглядывая насекомое, медленно поворачивая перед глазами сухую, выбеленную пеплом ладонь. - Смотри: твоя смерть дала жизнь им всем и исчезла. Они съели ее. Теперь пей. Пусть матушка улыбается тебе. Когда Кор потянулся за плошкой, очередной жук свалился с его рукава прямо в воду. Выловить его оттуда, не опрокинув посудину, оказалось нелегко - трясущаяся рука едва слушалась, грязные пальцы с обломанными ногтями, забитыми песком, никак не разгибались до конца. Как у бродяги-Отверженного, сидящего в пыли у дороги... Что такое чистота, где она начинается и почему? И чего стоит нечистота, если посвящение Силам меняет смысл всего, делая осквернение подвигом, а нечистое - чистым? Но жука из воды Кор выловил все равно, потратив на это четверть часа и треть воды. И старуха, сидя на корточках, терпеливо наблюдала за его попытками - сначала выбросить из плошки насекомое, потом напиться. Пожевала губами, покачала растрепанной головой под драным капюшоном: - Глупый упрямый мальчик. Очень упрямый. И очень маленький. У тебя есть братья или сестры? - Нет, ямраджи. - Жаль. - Почему жаль, ямраджи? - Твоя мать дала тебе сильную упрямую кровь. Миру нужно больше такой крови, чтобы матушка улыбалась. И Кор даже не стал спрашивать, почему именно мать, по мнению старухи, дала ее. А не отец или они оба. Он не знал мать вовсе, а отца помнил очень смутно, больше с чужих слов - но уже к двум годам догадывался, что он был довольно никчемным человеком. Кор никогда в жизни не произнес бы этого вслух и не простил бы никому, от кого услышал - но он догадывался. Знаем мы эту скорбь… - А у тебя есть дети, ямраджи? Неуместный и неучтивый, вопрос вырвался как-то нечаянно. Но старуха не обиделась. Она, казалось, вовсе пропустила услышанное мимо ушей, возилась, шуршала костями, развязывая узел на рукаве. Развязала. Высыпала в опустевшую плошку содержимое - вяленые плоды зича, янтарно-зеленые, пыльные от сахара, выступившего в морщинках съежившейся кожицы. Замерла. И ответила, наконец - так нескоро, что Кор даже не сразу распознал в сказанном ответ. - Ешь, мальчик. Мои дети… так далеко. Там, где солнце садится в горькие воды. Там они умерли. И травы проросли сквозь мостовую после дождей. Они умерли. Похоже, вместе с целым поселением. Эпидемия? Может быть. Из сказанного просто невозможно было понять, что именно там произошло - но, наверное, именно в этом скрывался исток нескончаемого пути ямраджи, превратившего красивую гордую женщину в безумную старуху. - После этого ты приняла обеты, ямраджи? Спрашивать о подобном было тем более неучтиво, но Кор уже понял, что ямраджи не обращает внимания на подобные мелочи. Любопытство победило. - Обеты? Да, мальчик. После этого. Когда осталась одна, совсем одна, - тихая, ласковая улыбка исподволь проступила на застывшем лице старухи. - Восемнадцать лет, трижды по шесть, я буду идти, буду служить матушке, чтобы смерть питала жизнь, а не страдания. А потом она отпустит меня. Как-то на это и ответить-то было нечего. Восемнадцать лет я буду идти... Она уже имела детей, по меньшей мере двух, когда приняла обеты. Ей было точно не меньше четырех лет, скорее - около пяти. Интересно, и сколько прошло из восемнадцати?! Ведь она же не умрет раньше, чем обетный срок истечет. Просто не сможет. Скорее всего, даже насильственной смертью. - И как много прошло, ямраджи? Улыбка стояла на хрупком лице из пепла. Неподвижная, безмятежная до бессмыслия. Мягко щурились звериные пустые глаза: тьма веков смотрела сама в себя. - Как много? Много путей от моря до моря, много. Много, много дождей, много песков, много городов, полных шума или пустых. Я… не знаю. Разве это важно, мальчик? И Кор, не решаясь тревожить ее внезапную задумчивость, даже не ответил ей. Он оказался прав: отшельница не считала времени и не помнила имен, ей было все равно, куда идти и как долго. Обычно пустыня карает смертью и за меньшую беспечность - но обеты ямраджи были сильнее смерти. Вероятнее всего, она даже не замечала, как переходит очерченные для смертных пределы, и Кору чудилась в этом некая почти издевательская ирония. Священная участь отмеченной Силами вблизи, без ореола легенд, выглядела глупо и страшно. Если вдуматься, Мать утешения, которой она посвятила себя, даже не избавила от страданий ее саму. Просто отняла способность понимать, что она страдает. Вяленых плодов было меньше горстки. Они закончились очень быстро. Кор даже не заметил, как плошка опустела: окончательное понимание оказалось… непомерно странным. Может, потому, что от мучившей его лихорадки теперь осталась только слабость, и в голове наконец-то прояснилось. Все действительно оказалось совсем не таким, как он думал всю жизнь. Силы не просто ничего не дают смертным даром - они и не вознаграждают за служение, а то, что случилось с ямраджи, не расплата за дар. Не совсем расплата. Даже сполна оплаченный, дар Сил всегда служит только Им, а не тому, кому был дан. Если он хочет чего-то добиться, нельзя обращаться к Силам. Только к людям. Это было третье рождение, истина, которой он не искал и не ожидал - а осознав, понял, что ее нельзя разделять ни с кем, потому что она ужасна в своей сути. Может быть, ужаснее полного неверия. Потому что все проповеди, писания, легенды, все подвиги и герои, все образцы для подражания и примеры позора - все, все обращается в ничто, в пустую приманку, похожую на мираж. Нет никакой награды за подвиг. Только то, что человек берет сам, не позволяя себя сожрать - как Отверженные в пустыне ловят на живца скрывающихся в песке тварей, чтобы сделать ножи из их ядовитых жвал. А старуха, все еще глядя в пустоту перед собой, медлительно пошевелилась, зашуршала путаницей ожерелий. Бледные от пепла пальцы с длинными прозрачными ногтями потянулись к лицу Кора. Он не стал отстраняться, и ладонь, похожая на птичью лапку, погладила его по голове надо лбом, там, где успела пробиться короткая жесткая щетина волос. - Живи долго, упрямый мальчик, - улыбнулась ямраджи. - Нужно идти. Чтобы смерть питала жизнь, нужно идти. А потом она так же замедленно поднялась, подобрала с песка плошку и посох и пошла прочь. Кор смотрел ей в спину молча. Откуда-то он совершенно точно знал, что больше ее не увидит. Ему тоже нужно было идти. Раны на его спине наконец схватились - казалось, одной сплошной коростой, накрепко сковавшей движения. Они по-прежнему причиняли боль. Особенно тогда, когда Кор начал шевелиться, чтобы встать на ноги. Но старая ямраджи ушла - а это означало, что от ран он уже не умрет. Нужно было вставать. Нужно было идти... куда-нибудь. Чтобы мир изменился, нужно было идти.