Like A Lie

      Молодой господин говорил ясным твердым голосом, выпрямив спину и нахмурив брови, отдавая приказания слугам. — Если там нет никакого сбора крови, — строго сказал он, — немедленно уходите и возвращайтесь. Однако, если действительно есть доказательства, что это происходит... — мальчик прищурился и сжал кулаки. — Полностью ликвидировать всю организацию. Уничтожьте ее существование. — Да, милорд, — хором ответили собравшиеся.       Безусловно, это была вдохновляющая речь. Молодой господин уделял должное внимание своим урокам ораторского искусства и был полностью собран после недавнего срыва, когда неподобающим образом позволил себе потерять лицо за обеденным столом, так любезно приготовленным для них Лау. Это тоже было хорошо. Не годится юному господину дрожать и колебаться, отдавая приказы людям идти на вражескую территорию и рисковать своими жизнями ради него. Сиэль отдал четкие указания, отпустил слуг и, поджав тонкие губы, удалился к себе. — Не желаете ли вы принять ванну сегодня вечером? — спросил Себастьян, закрывая дверь за молодым господином. — Нет. Н-не сегодня.       Ах, это была дрожь. Легкое подрагивание при каждом вздохе, он заикнулся в замешательстве. Себастьян медленно повернулся, чтобы посмотреть на своего господина, опустившегося на кровать. Мальчик в комнате кардинально отличался от того, кто всего пару минут назад отдавал приказ атаковать возможного врага. Его голова наклонилась вперед, пальцы мертвой хваткой вцепились в волосы, колени сжались. Дыхание было прерывистым, сердцебиение учащенным. Он позволил себе, наконец, обнажить свои эмоции, которые так отчаянно старался скрыть от всех.       Запах адреналина и кортизола, циркулирующий по всему телу господина, придавал ему чуть более сладкий вкус. Этот восхитительный аромат всегда следовал за ним по пятам. Каждый раз его тело было напряжено до предела — сжималось, как пружина, готовая распрямиться в любую секунду. Себастьян чувствовал этот привкус на задних зубах, нарочито вдыхал полной грудью благоухание, исходившее от господина. Чем дольше мальчик будет сопротивляться и продержится, продолжая танцевать по хрупко натянутому канату, тем изумительней и пьяняще будет вкус в конце.       Себастьян помог своему господину раздеться перед сном, наслаждаясь сладостным ароматом, полностью пропитавшим его одежду. Ужасно печально, что людям не дано почувствовать нечто прекрасное. Они слышат только едкий запах опиума, въевшегося в бархатную ткань, и никак не могут учуять ужас и тревогу, безмятежно шепчущихся на манжетах. Молодой господин опустил голову и поднял руки, чтобы Себастьян надел на него ночную рубашку. Она была немного великовата и висела на стройном теле, являя соблазнительную острую ключицу. Но это все, что у них сейчас было. Господин был слишком горд, чтобы позволить себе спать в одной из девичьих ночных рубашек или вообще нагим. На самом деле, одержимость людей одеждой выглядела довольно милой. Как будто меняя каждый раз внешние оболочки, они могли скрыть внутренние ароматы своих душ. — Доброй ночи, милорд. Утром мы отправимся в Брайтон, так что вам необходимо отдохнуть, — Себастьян отступил на шаг назад и поклонился. — Себастьян, — позвал его господин, когда мужчина хотел было развернуться и покинуть комнату.       Дворецкий остановился, ожидая дальнейших указаний. — Обними меня. Я приказываю тебе, — слова, произнесенные полушепотом, с оттенком смущения и страха. — Конечно, милорд, — Себастьян улыбнулся, обернувшись.       Человеческие жизни настолько скоротечны и хрупки. Будто свеча, которую можно легко задуть, лишь приоткрыв окно зимней ночью. Набор костей, органов, крови и гормонов, представляющий собой сложную машину, которую невозможно было воссоздать в совершенстве, несмотря на все усилия Гробовщика. И все же, даже такая простая вещь, как смещенный кровеносный сосуд, может привести к фатальным нарушениям всего тела.       Себастьян видел так много приходящих и уходящих людей, имел огромное количество контрактов с глупцами, готовых обменять свою душу на что-то столь ничтожное и жалкое, как вся их жизнь. Обычно он ставил своего нынешнего хозяина на ряду со всеми, едва ли выделяя для него какое-то важное место в общей схеме вещей и особо ничем не отличая от любого другого человека. Но были времена, когда ему напоминали, что его господин был именно таким: юным. Он еще не достиг зрелости, его миниатюрное тело продолжало расти и учиться, становясь полноценной работающей машиной. Проделано много нелегкой работы, чтобы скрыть этот факт.       Но когда двери закрывались и занавеси были опущены, иногда господин осознавал, что в душе он все еще ребенок. Мальчик прижался к Себастьяну и уткнулся лицом ему в грудь, пытаясь заглушить судорожные тихие рыдания. Дворецкий сидел на кровати, откинувшись на спинку, позволяя господину удобно опереться на себя: одна его рука лежала под коленями, другая — на спине, успокаивающе поглаживая. Сквозь тонкий материал рубашки он мог чувствовать каждый выпирающий позвонок. Ощущал, как сжимаются и горят маленькие легкие. — Они же не предадут меня? Не оставят после всего этого? — спросил он, голос дрогнул. — Нет, я так не думаю. Лау и Лан Мао, возможно, более переменчивы, но ваши слуги преданы только вам. Никто из них не бросит вас безо всякой на то причины, — покачав головой, Себастьян посмотрел на макушку господина, затем на дверь. Он прекрасно знал, что мальчик боится возможного предательства слуг. — Хорошо, — руки Сиэля переместились на лацканы фрака, пальцы теребили кромку ткани. Мужчина почувствовал, как на языке господина вертится важный для него вопрос, который он никогда не осмелится задать:       «Ты ведь не покинешь меня, правда? Ты не оставишь меня, как все остальные? Не бросишь умирать, не пожелаешь мне смерти? Себастьян?»       Ответ, конечно, будет отрицательным. Контракт полностью удерживал его на этом фронте. Вплоть до того дня, когда господин сделает последний вздох — Себастьян будет рядом с ним всегда. Слабое утешение — верность демона, но этого было достаточно. Возможно, именно эта преданность означала, что мальчик мог полагаться только на Себастьяна в те моменты, когда с прекрасного лица соскальзывала маска незыблемости, возвращая его в состояние испуганного, встревоженного ребенка.       Было множество случаев, когда он вел себя в точности как взрослый: управляя огромным поместьем, контролируя свои финансы и принимая деловые решения. Себастьян заключал контракты с людьми, жаждущими неслыханного богатства, и было несказанно весело наблюдать, как легко этот мальчик мог опередить их. Все еще ребенок, но какой проницательный и логичный в каждом из своих последовательных действий, способный невероятным образом определять изменения конъюнктуры рынка и то, что людям действительно захочется приобрести в ближайшие сезоны.       Также бывали случаи, когда он приказывал Себастьяну устранять конкурентов всевозможными способами, или же сам брал в руки пистолет. Дворецкий видел молодого господина, покрытого кровью других людей, вытирал с его шелковистой кожи внутренности, а мальчик вел себя так отрешенно, будто ничего подобного никогда не происходило. Он делал вещи, от которых содрогнулись бы в неподдельном ужасе многие взрослые.       Были и совершенно исключительные моменты, когда он поистине вел себя как взрослый, но в то же время оставался все таким же ребенком. Когда двери были заперты на замки и слуги крепко спали, навязчивые кошмары пробирались в каждый потаенный уголок его подсознания, а голова была переполнена болезненными воспоминаниями о былых днях, предшествовавших встрече с Себастьяном, вот тогда он просил, чтобы с ним обращались как со взрослым.       В такие дивные ночи мозг господина бурлил непередаваемой гаммой эмоций, различными химическими веществами. В совокупности с адреналином и, конечно же, кортизолом. Норадреналин, заставляющий его сердце бешено стучать о грудную клетку. Прилив серотонина, когда Себастьян прикасался к нему, сменялся лихорадочным ознобом. — Поцелуй меня.       В такие бессонные ночи он просил дворецкого быть медленным, нежным, почти любящим. Может быть, в дни рождения близких или если его голова была полна меланхоличных мыслей. Спокойные ночи, когда мальчик был тихим и отворачивал покрасневшее лицо, пытаясь скрыть скопившиеся соленые капельки на длинных ресницах. Сиэль ненавидел быть застигнутым в подобном эмоциональном состоянии.       В такие звёздные ночи господин отчаянно хотел услышать, что его не ненавидят, он не одинок, что Себастьян и слуги не оставят его. Ему нужна была непозволительная близость, от которой он всегда так старался отказаться. Себастьян еще ближе привлекал его к себе, слегка наклонив голову, он нежно прижимал их губы друг к другу. Сиэлю нравились мягкие поцелуи, он глубоко вдыхал запах свежей выпечки, исходящий от Себастьяна. На его губах все еще оставались сахарные кристаллики, и чувствительный язык господина мог с лёгкостью их найти.       По телу распространялась трепетная дрожь, когда его целовали. Невольные движения давали мужчине понять, куда ему следует положить свои руки. Господин позволял уложить себя на кровать, но так и не разрешал раздеть. Если бы руки Себастьяна приблизились к пуговицам на рубашке мальчика, его сердцебиение стало бы слишком быстрым, а химический состав мозга — кислым. В такие моменты дворецкий знал, что нужно оставаться относительно целомудренным. Он обхватывал ладонями мальчишеское лицо, пригладив слегка спутавшиеся волосы, проводил пальцами по бокам и стройным бедрам. Себастьян неспешно оставлял воздушные поцелуи на вишнёвых губах, бархатных пунцовых щеках, остром подбородке, спускаясь по белоснежной шейке до расстегнутого воротника. Он целовал тонкие запястья и кончики крошечных пальчиков. Если Сиэль был достаточно расслаблен, Себастьян снимал ботинки и гольфы, целовал узкие ступни и нежно покусывал пальцы ног, тем самым показывая своему юному господину, что каждый дюйм его тела обожаем.       Получив молчаливый кивок, руки дворецкого скользили вверх по бедрам мальчика к члену, мягко поглаживая его через ткань одежды. Он наклонялся и вновь захватывал губы в ласковом поцелуе, глотая тихие вздохи и стоны, тело под ним сжималось и отчаянно извивалось. Если ему прикажут, рука Себастьяна в перчатке полезет под одежду господина, освобождая его плоть. Ежели нет, он позволит тереться о свое бедро, пока Сиэль не вздрогнет от удовольствия и облегчения.       Позже, когда его мозг успокоится, Себастьян поможет ему переодеться в ночную рубашку. Он ложился в кровать, отворачиваясь от пронзительного взгляда. Маленькие уши были окрашены в малиновый цвет, когда он бормотал тихое «доброй ночи». Утром его маска неизменно возвращалась на место. — Используй меня.       Господин просил об этом тревожными ночами, когда желал более грубого обращения. Он был полон сожаления или ненависти к самому себе, возможно, после того, как произошло очередное заказное убийство или ему снились кошмары о своем похищении. Эти воспоминания не были редкостью, но иногда эмоции захлестывали его до такой степени, что он хватал Себастьяна за запястье и выдвигал постыдные требования, находя их самыми аморальными.       Это были мучительные ночи, когда господин просил, чтобы его раздели догола, без какой-либо нужды в скромности или непорочности. Он брал руки Себастьяна и клал их на свое тело, приказывая прикоснуться к нему, даже если от всего этого лицо мальчика искажалось гримасой отвращения.       В таком состоянии Сиэлю нравилось, когда его брали на полу. Иногда склонившись над письменным столом, или если Себастьян приподнимал его и прижимал к стене. Никогда не позволяя делать это на кровати, ненавидя, когда его оскверняли в постели. Но он также приказывал дворецкому быть более грубым, использовать свои зубы и ногти, чтобы жестко обращаться с хрупким телом. Себастьян делал все, что от него требовали. Он просовывал пальцы в маленький рот так, что по подбородку господина текли тоненькие ниточки слюны, кусал бедра, пока нежная кожа не лопалась и не начинала кровоточить, бил по лицу, рукам и ягодицам, оставляя небольшие багровые синяки. Мужчина использовал его тело так же, как те похитители из ночных кошмаров пользовались им, готовя к жертвоприношению.       Мальчик кричал Себастьяну не останавливаться, что он грязный демон и Сиэль заслужил терпеть все это. Использовать его растраханное отверстие и наполнить отвратительным демоническим семенем. Заставить господина открыть рот и глубоко вбиваться в узкое горячее горло, даже когда слезы и сопли не переставая катились по измученному лицу. Грубо скользя ладонями по фарфоровой коже и поглаживая его собственный крошечный член, пока он вновь и вновь не будет вынужден испытывать оргазм, плача, всхлипывая и содрогаясь от смеси удовольствия и боли.       Все это продолжалось, пока не была достигнута некая произвольная линия, и он приказывал Себастьяну остановиться. Дворецкий тут же отстранялся, опускался на колени и не двигался. Порой эта передышка длилась всего несколько мгновений, и у мальчика было достаточно времени, чтобы отдышаться и вытереть заплаканные глаза. Сиэль мог перевернуться и потребовать сменить положение или другой скорости, опять начиная свое испытание. Но чаще господин заканчивал на этом. Именно тогда Себастьян крепко прижимал его к себе, пока ребенок не переставал плакать, медленно поглаживая и успокаивая, возможно, наполняя ароматную ванну, или просто одевая его перед сном. Он оберегал своего господина, пока тот не уплывал в царство Морфея. — Ни одна душа не должна узнать о произошедшем.       Приказ отдавался каждый раз, когда маска вновь возвращалась на место. Себастьян должен был притвориться, будто ничего не случилось, а юный граф никогда бы не позволил себе быть униженным подобным образом. Он обязан вести себя надлежаще, как если бы его господин был лишь только благородным графом, истинным столпом общины, «Цепным псом» королевы. Словно невозможно одновременно поддерживать королевский статус и оставаться обычным человеком. Существо со всеми своими химическими веществами в мозгу и циркуляцией крови, с причудливо сплетенными органами, различными эмоциями, безрассудством, желаниями и страхами. Как если бы любой другой человек, прошедший через все то, через что пришлось пройти юному господину, не смог бы так легко выполнить его просьбы. Были бы необходимы те же услуги, в которых нуждался и он сам.       Людям так нравилось притворяться, будто вся их сущность сделана из камня. Себастьян хорошо знал, как эта тонкая оболочка может легко треснуть, и восхитительно сладкая человеческая плоть, что таится внутри, будет такой мягкой, словно крик новорожденного. Но ради своего хозяина он делал вид, что полностью непогрешим.       Вернувшись в опиумный притон, Сиэль залез под одеяло и потер покрасневшие глаза. Утром опухоль спадет, и никто не узнает о проявлении этой маленькой слабости. Себастьян налил ему стакан воды для регидратации. Когда он встал, мальчик взял его за рукав. — Останься, пока я не усну, — шепотом приказал он. — Да, милорд.       Кровать в задней комнате оказалась не такой большой, как в поместье Фантомхайвов. Поэтому, когда дворецкий лёг, господин был вынужден свернуться калачиком у его бока. Сиэль лежал, подтянув руки к подбородку, упершись острыми коленками в живот и прижавшись лбом к плечу Себастьяна. Мужчина положил ладонь на оголившееся бедро, согревая и прислушиваясь к трепетному биению человеческого сердца, эхом разносившееся по комнате. По мере того как оно постепенно замедлялось до размеренного ритма.       Себастьян вздохнул и немного переместился. Он не спеша поднес руку ко рту и снял белоснежную перчатку. Когда демон нежно провел пальцами по щеке господина, тот не шелохнулся. Себастьян обхватил ладонями мальчишеское лицо. Сиэль был таким маленьким. Настолько хрупким. Его запах был невероятно опьяняющим и сладким. Мужчина наклонился вперед, соприкасаясь лбами, и томно вдохнул. Он прикусил губу, когда аромат усилился, неистово дразня и искушая. Воистину, когда-нибудь его господин станет роскошным банкетом, не похожим ни на что, что он когда-либо пробовал раньше. Ему просто нужно было больше времени. — Спите спокойно, мой юный господин, — с улыбкой сказал Себастьян, выбираясь из постели. Он пригладил волосы мальчика и задул лампу. Рубиновые глаза блеснули в темноте. — Я всегда буду с вами.