Вечный октябрь

Иногда казалось что фортуна, желанная любимица каждого живущего человека на планете, навсегда отвернулась от него, лишь изредка подглядывая на оставленного подопечного через отражение. Часы превращались в дни, а дни в месяцы, перетекающие в года – словно проклятая петля времени, у которой нет своих правил. А если и есть, то они меняются каждую секунду – за ними не поспеваешь, скорее руки в кровь разобьёшь, чем добьёшься своего. Собственное прошлое – груз, что оседает на плечах непомерной ношей. Оно медленно заставляет опуститься на колени, прижать ладони к холодной земле и молиться – до потери сознания, до противного металлического привкуса во рту и до солёных дорожек на лице. Проклят тот, кто творит добро – прокляты верующие и те, кто ищет надежду в простых вещах. Думать о перерождении душ, лелеять мысль о том, что беда не коснётся тебя – это есть самое страшное, что только может существовать. За спинами людей нет никаких Божеств. Никто не обвивает их своими огромными белыми крыльями, как показано на их иконах. За их спинами прячется самый настоящий Дьявол, скалящий клыки и выпускающий острые ногти, чтобы поразить их сердце насквозь. И этот Дьявол только и ждет нужного момента, чтобы сцапать, убить, уничтожить. Хэви погружается в темноту. И понимает, что это конец. И он не может спастись. Не может выбраться, потому что борится сам с собой. В этой темноте он пьёт чай. Стекло кружки продавливается под пальцами, словно мокрая глина – и только из-за противного привкуса он заглядывает в чашку, наконец рассмотрев напиток. И вместо душистого чая, с листочками трав, он видит бурую жидкость с медным отливом. Кровь. Самая. Настоящая. Кровь. А еще в этой темноте есть столик. За ним сидит высокая фигура, светлые волосы собраны в хвост, и в руках он тоже сжимает кружку – и Хэви кажется, что он стоит совсем рядом. И что кровь с его рук капает прямо в чашку брата. —Ненормальная.–цедить сквозь зубы Ди, вытирая попавшие капли со стола рукавом. Быстро, мимолётно, словно не хотел этого делать. А потом все заканчивается. Голубые глаза закрываются, и из-под закрытых век течет черная слизь – Хэви хочет закричать, но не может. И вновь мерещится чаша. Только вот с краёв противно стекает кровь, и на этот раз не чужая. А своя. Где-то в комнате отбивают непонятный ритм, и он резко.. Он резко.. Он... Он приходит в сознание, слыша знакомые голоса. Один кричит о том, что разобьёт всю эту больницу к чертям, а другой тихо говорит о том, что его ребенку нужно помочь. Рука адски болит – юноша с трудом приоткрывает глаза, замечая рядом капельницу. Ему поставили катетер в вену, и теперь от своеобразной "бабочки" шла резиновая трубка. Словно он привязан. Словно он на цепи. И почти сразу же в комнату влетает Виктория – глаза у женщины полыхают настоящим гневом, и она тут же бросается к сыну. Но не трогает. Только смотрит, осторожно и пристально, словно боялась навредить. Словно вновь боялась заметить то, что рыжие волосы в крови. И почувствовать эту слабость, когда не можешь помочь своему ребенку. —Хэви. –Глэм встает позади своей жены, положив тонкую руку ей на плечо. Та напрягается, но молчит и только хрустит пальцами, словно желая кому-то врезать.—Как ты себя чувствуешь? Хреново, пап. Я умереть хочу, мам. —Хорошо.– только и отвечает рыжеволосый, чувствуя как рот вяжет. Противное чувство, так было только раз, когда они с братом купили слишком сладкую хурму - и напоминание о брате отдаётся в сердце предательской болью.

***

—Ну, ты слушай. Анна значит и говорит ему, мол, пошел к черту.. Голос Виктории перекрывает все посторонние звуки, даже старое радио - Хэви старательно слушает мать, не забывая кивать ей. Голова болит, и он не может вспомнить из-за чего. Он помнит только то , как гитара упала на пол. Как Ди смотрел на него, и как слезы текли по лицу. Хэви молил о спасении. И остался один со своею молитвой. Мостовая встречает его холодом. От дождя асфальт холодный, и ноги предательски разъезжаются в стороны – запастья перевязаны какой-то грязной тканью, вроде как кусок от собственной футболки. Он бежит. Не знает куда, но бежит, чтобы спастись. За ним гонится чудовище с голубыми глазами, и с ножом в руках. Нет никакого ножа. Ему кажется. —Да стой ты, придурок!– голос, которые с замиранием слушали тысячи девушек, сейчас звучал ужаснее чем песнопения сектантов. Ди порезал ему руки. Оставил собственные инициалы на бледной коже, и поэтому Хэви так бежит. Все до боли логично, и последнее, что чувствует рыжеволосый – как холодный поручень упирается в поясницу, а зеленые глаза пытаются что-то отыскать в темноте. Кажется, оторвался. —Что это за крики?–один из охранников с презрением смотрит на запись с камеры, и только кидает непонимающий взгляд на напарника.—Он что, только что себе руку разрезал? Старый мужчина, с сединой на висках и редкими волосами, не отвечает – прокручивает запись, как не то девчонка, не то парень с гривой огненны волос выхватывает у кого-то нож, и полосует себя по запастью. —Может, скорую или полицию вызвать?– не унимается напарник, и тогда старый охранник только качает головой. —Да ну. Сами разберутся.– только и фыркает он, а потом мимолётно добавляет : —У этого рыжего, кажется, с головой проблемы.