maybe i need you

Се Лянь улыбается бабочке, которая лениво машет крыльями у его лица, после того как залетела в открытое окно. Её крылья, скользящие по его лицу, похожи на нежные поцелуи, он смеётся и поднимает руку, словно приглашая безмолвно. Се Лянь знает, что этот визит — нежное извинение Хуа Чэна за то, что его нет рядом, за то, что ему необходимо время для выполнения своих обязанностей в Призрачном городе. Он не возражает, они оба заняты, а разлука делает воссоединение только слаще. Бабочка прижимается к петле красной нити на пальце Се Ляня, которая по-прежнему крепкая и яркая; серебро в окружении красного — как цвета, которые всегда носит Хуа Чэн. При виде этого желудок Се Ляня делает кульбит, и в его воспоминаниях Хуа Чэн исчезает, рассыпавшись на тысячу серебристых бабочек, давление на его руках исчезает, и последняя бабочка рассыпается в прах, когда он приходит в себя. Прошло много времени с тех пор, как он думал об этом в последний раз. Дрожь внутри — давно знакомое чувство, как и покалывание, которое пронзает кожу, и тяжесть в конечностях. Се Ляню не привыкать к отчаянью, бездонной яме, тянущей вниз, которая может поглотить человека целиком. Слишком долго в его жизни была темнота во всём, что он знал, во всём, что он понимал. Он привык к ней, почти. Он научился улыбаться, когда грустно, научился отмахиваться от боли и дискомфорта, совершенствоваться, сосуществуя с тенью, вечно следующей за ним, грузом, который он слишком долго нёс в одиночестве. Возможно, он забыл об этих навыках, бросив их к свету, который Хуа Чэн принёс в его существование, возможно, возможно поэтому он не может остановить эту боль, превращающуюся в паралич. Есть то, что Се Лянь считает он должен делать, знает, что заставляя себя работать, он может отвлечься от навязчивых, ужасающих, выходящих из-под контроля мыслей. Он мог бы разобрать молитвы, поступающие от его верующих, мог бы подмести в храме. Мог бы попытаться что-нибудь приготовить или почистить малочисленную мебель. Но он не делает ничего — не может найти в себе сил. Всё, что он может сделать — забиться в угол, прислониться к стене и напоминать себе, что нужно глубоко дышать. Кто-то однажды сказал ему, что это поможет, какой-то добрый незнакомец, которого он даже не помнит. Поэтому он дышит. За более чем восемьсот лет многое легко забывается, теряется в неумолимом движении времени, края притупляются. Но есть и то, что остаётся: образы, запечатанные в его сознании, всё ещё острые, всё ещё с зазубренными краями, всё ещё болезненные. Как камни, сорвавшиеся во время оползня, они возвращаются к нему — старые враги с молчаливой злобой. Агония бесконечных ран, пронзающих сердце, скорбь по телам, свисающих с потолочной балки, и тесный шёпот ткани у его собственной шеи, абсолютная темнота, когда он пригвоздён в этом маленьком пространстве умирает без возможности умереть. Бессмысленная ярость от того, что кто-то будет уничтожен вместо него настолько велика, что почти уничтожает его. Мягкое замирающее сожаление по друзьям, уходящих с горьким гневом, и тоска по возлюбленному, исчезающему с нежной улыбкой. То, что он научился откладывать в сторону, позволять существовать в дали. Их прикосновения знакомы, их оружие старо, но всё ещё ранит. Он дышит. Солнечный свет исчезает вокруг Се Ляня, тихо, незаметно, теперь свет исходит лишь от единственной бабочки, оставшейся у щеки Се Ляня. Его пальцы крепко сжимают хрустальное кольцо, висящее на цепочке на его шее, и он думает о Хуа Чэне. О его благоговейных прикосновениях, о том, как растягиваются его губы, когда он улыбается, о звуке его смеха, и об этом невозможном нежном взгляде, когда он на него смотрит, иногда, почти всегда, всегда. Хуа Чэн — якорь посреди штормового моря, одна постоянная нить через неопределённость очень долгой жизни Се Ляня. Даже если многое он никогда не знал. Даже если этого так много, что он считал себя невыносимо одиноким. Возможно, справиться с отчаяньем легче, когда оно всё, чего ты ждёшь, легче позволить ему захлестнуть тебя, когда ты уже наполовину погружён. Труднее, когда есть что-то, что ты боишься потерять, когда есть что-то, за что ты хочешь держаться. Он думает о том, чтобы связаться с Хуа Чэном, произнеся секретный пароль, который всегда его немного смущает, думает о тепле в голосе Хуа Чэна, затем о беспокойстве и боли, которые будут кровоточить в нём, если он это сделает, и вздыхает. Он не хочет быть обузой, не хочет случайно ранить Хуа Чэна, он знает, что такие моменты проходят, они всегда проходят. (Он мысленно возвращается к той звенящей тишине, в тот холодный год, когда он пытался, раз, два, три. Он не часто думает об этом.) — Гэгэ? — голос Хуа Чэна здесь, в реальности, как Се Лянь и хотел, отвлекает его от его мыслей. Вспыхивают свечи, напоенные духовной энергией Хуа Чэна. — Сань Лан, — его голос не больше, чем вздох. Оно как будто тает и возникает снова, чувство, которое проносится над ним, словно первая роса после последнего снега, словно первые всполохи рассвета. — Ты ранен? — Хуа Чэн протягивает руки, чтобы обхватить Се Ляня за плечи, его прикосновения твёрдые, уверенные. Се Лянь обхватывает пальцами запястья Хуа Чэна, чувствуя, как слабая дрожь в груди утихает. — Нет, я не ранен. Ему хочется погасить боль, вспыхивающую на лице Хуа Чэна. Боль, которую он всегда, кажется, чувствует куда сильнее, чем Се Лянь. Хуа Чэн усмехается, легко, нежно, его рука нежно скользит по груди Се Ляня, прямо над его сердцем. — А что тогда здесь? — спрашивает он тихо. На мгновение мир замирает, и Се Лянь смотрит на этого человека, на это Бедствие, на своего Князя Демонов и думает о, как же я тебя люблю. — Оно больше не болит, потому что сейчас Сань Лан здесь, — говорит он, предлагая свою откровенность как подарок. Хуа Чэн делает глубокий вдох, который ему не нужен. Он выглядит растерянным, незапятнанным, уязвлённым, непостижимо нежным — дикий, непобедимый Собиратель цветов под кровавым дождём, и только Се Ляню позволено видеть его таким. Затем он улыбается, его улыбка — чистый восторг, и Се Лянь думает, что, может быть, в этом мире, где он скитался много лет, он никогда не найдёт ничего более прекрасного, чем это. Ты тоже так себя чувствовал? Ему хочется спросить. За эти долгие пустые восемьсот лет, наедине лишь с непокорной надеждой? Знаешь ли ты, каково это, так глубоко погружаться во тьму, что забываешь, каково это, видеть свет? Но он знает ответ, знает, что Хуа Чэн тоже пронизан шрамами и воспоминаниями о разбитых днях, что он может наполнить бесчисленное количество человеческих жизней своей тоской и горем. Знает, что его присутствие — такой же бальзам, как для него присутствие Хуа Чэна. Если бы мне пришлось пройти через это снова, возможно, я бы сделал это. Если бы в конце меня ждал ты. Се Лянь обхватывает ладонями лицо Хуа Чэна и наклоняется с благоговением в каждом прикосновении, чтобы поцеловать его. Словно Хуа Чэн — бог, а Се Лянь — его верующий. — Я люблю тебя, — говорит он, касаясь губами подбородка Хуа Чэна. — Я люблю тебя, — клянётся он, касаясь пальцами холодной кожи Хуа Чэна. — Я люблю тебя, — восклицает он в рыдающем выдохе. — Я люблю тебя, — отвечает Хуа Чэн, всем телом прижимаясь к Се Ляню. — Я люблю тебя, — его руки словно в молитве касаются Се Ляня. — Я люблю тебя, — обещание меткой на его шее. — Я люблю тебя, — они произносят вместе, дикий огонь горит под их кожей. — Я люблю тебя, — прогоняя прочь тьму, заменяя её светом. — Я люблю тебя, — как солнечные дни, такие яркие, что ослепляют. — Я люблю тебя. В тускло освещённом углу маленького храма Се Лянь думает, что никогда ещё не был так счастлив.