Да святится имя твое

Прямо над головой плывут облака. Длинные сгустки сизого тумана переполнены влагой, оседающей на коже и волосах. Разреженный воздух при каждом вдохе обдает язык привкусом грозы. Вергилий подмечает всё краем сознания, нецеленаправленно, просто потому что не умеет иначе: он ждет. Он готов сразиться с Данте в любую минуту. Но его как никогда в жизни тянет закрыть глаза – и недостаток кислорода либо скука здесь ни при чем. Его руки лежат на эфесе Ямато. Ее руки лежат на его плечах, полуреальные, тонкие, но сильные, сжимая его плечи сквозь ткань видавшего виды плаща. Ее дыхание, а вовсе не ветер, шевелит волосы на его макушке. Он сидит на переплетении корней Клипота, выросших по его воле, а она прижимается к нему всем телом со спины – так тесно, что что он чувствует живой полосчатый доспех ее грудной клетки. Она молчит в его руках, но бормочет в его голове, плещет в сознание цветами и образами, рисуя сине-стальные наброски воспоминаний. Она держит его так же крепко, как он сам, больше не собираясь отпускать. Когда-то, когда он был еще ребенком, который смотрел на пламя, ревущее в окнах особняка, он держал в руках всего лишь отцовский меч. Когда-то, когда он остался совсем один, он вообразил себе друга. Конечно, чуть позже стало ясно, что на самом деле его единственный друг – это его меч, все еще слишком длинный для него, и безликий образ в голове стал ею. Ямато источала спокойное дыхание силы. Ямато была много выше него: он так сильно ждал, когда меч станет комфортным, точно по руке, точно по росту, что в конце концов поверил, что она всегда будет больше. Ямато была похожа на человека. У нее были руки и ноги, теплые грудь и спина, защищенные полосками стали от любых атак демонов, чтобы никто и никогда не пронзил ее насквозь, как его. Она ходила на копытах, оставляя почти невидимые следы, и смогла бы убежать от любых демонов, от которых не успел спастись он сам. Ее крылья унесли бы ее от любого врага, оказавшегося слишком быстрым. Но она не была настоящим другом-человеком… а это и не было ему нужно. Ямато понимала его, пела ему, защищала его, и этого было достаточно. Она защищала его, прижималась к нему, пока он спал (он позволял себе это так редко), она была такой, какой он представлял, но он никогда не видел ее такой прежде: она всегда была позади. И при этом – просто мечом в его руках. Когда он стал старше, его сила выросла. И однажды семифутовая фигура на тонких ногах вышла к нему из темноты переулка в Фортуне. Обняла его, застывшего в оцепенении, а потом подняла на высоту своих глаз. Бережно, как сам он держал саю. На ее лице блестели темные следы, как на клинке – от особой закалки. Ее глаза мерцали, как луна на кончике острия. Из памяти давно ушло многое из прошлого. Но Вергилий уверен по крайней мере в одном: ни одна смертная женщина на всем свете, не то, что в Фортуне, не смогла бы его очаровать. Потому что он уже был очарован. Но тогда он, конечно же, рассердился. Он полагал, что не знает иных чувств. «Поставь меня назад». Она поставила, и когда он дотронулся до ее щеки ладонью, из глубины ее зрачков на него взглянула собственная синяя искра упрямства и неукротимости. Как отражение. Как частичка, оторвавшаяся от его души и упавшая в чужую. Но в ядре своем Ямато иная: бесконечно ему покорная. И это он видел тоже: синеватую черноту, бережно окутавшую искру внутри себя, чтобы та продолжала гореть. У него перехватило дух. Она!.. Она! Вергилий напрягся так, что едва не лишился чувств, – но все-таки позволил себе ненадолго ослабить контроль. Он неуверенно шагнул к образу в тени и обнял. Ямато-меч исчезла из его руки совсем, и силуэт под ладонями обрел надежную твердость плоти. Ребристые полоски на спине и груди, сильные руки с когтями, тонкие костистые ноги. И она реальна. И она всегда была с ним. В детстве она была ему вместо матери. В отрочестве – старшим другом, словно сестрой. А сейчас... Вергилий помнит, что случилось той ночью. Он чувствовал себя – часть своей души – внутри Ямато так ясно, точно они всегда были единым целым. Чувствовал искру. Она тянулась к нему, чтобы вернуться. Ямато не выпускала, взамен роняя в Вергилия крохи, зерна своего металлически-ледяного покоя. Вергилий не замечал: слишком горячо в нем горело пламя юности. Слишком сильно он вцеплялся пальцами в полосчатые крутые бока (так похоже на обух меча!), слушая сдавленные безголосые вздохи, как будто пытался сделать их двоих единым. Он чувствовал, что получается. Он чувствовал, что они буквально всецело ощущают друг друга. Он был таким… таким мальчишкой. Если бы он только знал, что это погубит их обоих. Ямато была повреждена им самим. Она позволила Вергилию глубоко проникнуть в ее существо, вплестись, как колючая упрямая лоза, потянуть на себя энергию из ее сердцевины, взамен отдавая свою, – и поэтому, и только поэтому Ямато была сломана немногим раньше, чем Вергилий был окончательно побежден. Тогда, против Мундуса. Он помнил вспышку, последний всплеск силы, разорвавший пространство. А потом она осыпалась осколками на его руки, и это было больно. Последовавшие пытки Мундуса были хуже, но незначительно. Главное, Мундус не получил ее. Остатки, обломки лезвия, доставшиеся безумному демону, лишь царапали завесу. А Вергилий в цепях, постоянно бывший при своем пленителе, узнал много нового о своем оружии. Он был глуп. Он использовал его так поверхностно, так неумело! А она и не рассказывала ему. Но могла бы!.. Он бы разозлился. Но сейчас Ямато упирается в его ладони (и в спину), невредимая, и злость от воспоминаний тает. Она и не может сохраняться долго: у нее нет застарелых, крепких корней. С гибелью фамильяров Вергилий потерял и чувства, которые мучили его со времен, когда он был Нело Анджело. Остались только знания о прошлом – и, ничем не окрашенные, они ощущаются далекими и чужими. Взамен им неумолимо наплывает тоска. Ямато страдала не слабее него. Она просуществовала разбитой лишь немногим меньше, чем Вергилий был в подземном мире. Но и это было безумно долго. Тягучие, пустые годы прошли мимо нее со дня их прощания. Ямато помнила, как была расколота в битве с Мундусом. Большинство ее частей вышвырнуло через разрыв вблизи Фортуны. Там же вскоре подобрали и ее, и… младенца. Младенца? Ямато помнила и его. Ребенок держал в ручках один из осколков и заплакал, только когда его отобрали. Их унесли в разные стороны – и только тогда она перестала осознавать то, что творится кругом. Она стала глухой и слепой, сонной и обессиленной. Она ничего не ждала, ничего не хотела. Господин погиб, она погибла. Всё кончено. Зов ее собственной силы: осколок, превратившийся в костер, разожженный человеческим сердцем, – привел ее в чувство всего несколько лет назад. Неро. Младенец вернулся за ней уже почти взрослым. Осколок ее все-рассекающей стали, искаженный, измененный искрой человеческой сущности, вырос в юношу с лицом и жаждой его отца. Вергилий увидел его борьбу так ясно, точно сам был поблизости. Его душу: энергетический фантом за плечами, вытащенный на свободу властью возрожденной Ямато. Его намерения: поиски силы, чтобы защитить немногих близких. Его просчеты и проигрыши – по неопытности. Его… заслуженную победу – хотя и не без помощи Ямато. Нет, Неро и понятия не имел, что меч, который он носит в руке, когда-то дал ему жизнь. Да и Вергилий ничего не понял, когда впервые увидел мальчишку. Всё, что его волновало – непреодолимый зов души Ямато в его висках. Ямато мягко улыбается мыслям Вергилия и прижимается щекой к его макушке. Да, верно. Многое теперь становится ясным. Отец… Спарда, даже будучи демоном, сумел заронить в человеческой женщине зерно новой жизни. Вергилий, выходит, сделал не меньше. А то и больше. Еще в его детстве и юности их с Ямато души беспрестанно соприкасались и смешивались. Так было проще понимать друг друга. Потом они даже слились и обменялись частями – тогда, в Фортуне. А закончилось всё, когда Ямато, пытаясь спасти себя и свою целостность, вытолкнула прочь из себя то человеческое, что вплавилось в нее стараниями Вергилия. Вергилий хмыкает. Как они похожи. Сам он отсек от себя всё то, что показалось ему лишним, – и получил человека со свитой верных фамильяров, который сумел обмануть судьбу и вернуться к самому себе. Его Ямато попыталась сделать то же самое – и то, что от нее отделилось, прошло путь странной, но независимой трансформации и стало Неро. Поразительные совпадения. Неро уже далеко не осколок Ямато. Неро стал настолько… человеком. Но даже с одной рукой он сумел пройти путь до конца (и провести с собою Ви). В нем явно куда меньше людского – и куда больше силы, – чем он может себе представить. Может, однажды они встретятся вновь, и Вергилий изучит его получше: Ямато изучила, его черед. Но пока впереди у них Данте. А затем – месть. За них обоих. За них всех. Шаги нарушают гармонию пения ветра и звука дыхания над головой. Это Данте. Неважно, что он скажет: все равно сейчас они сойдутся в битве... – Отдай мне Ямато, – слышит Вергилий, и следом повисает тишина. Он ровно выдыхает. Частица души Ямато в нем правит бал сейчас: расчетливая, острая. Никакого огня. Спокойный холод. Никогда. Больше никогда он не позволит им разлучиться иначе, чем после его смерти. Ямато покинет его руки не иначе, чем вся мокрая от его крови, чем осененная осколками его души, уничтоженной на этот раз – навечно. Быть может, Данте это и по силам. Но сдаваться? Ему? Ни-ког-да. Ладони пропадают с плеч, а рукоять меча теплеет – и совершенно высыхает. Так, чтобы даже среди облаков держать ее было удобно и хорошо. Вергилий поднимается и поворачивается к Данте: – Если ты хочешь ее, тебе придется ее отнять. Но ты и сам знал об этом. Ямато откликается в его голове тягучим вздохом одобрения. Где-то внутри она тянется к нему, к частичке собственной души в нем, готовая снова слиться с ней полностью. И когда он позволяет этому случиться – сапфировый взрыв силы превращает их двоих в единое существо. Наконец-то. И если вдруг так станется, что они проиграют – смертельный удар уничтожит сразу обоих. Но никому не победить их обоих сразу. Ни-ког-да.