Иной исход. Камни желаний

      Самурайский меч, как стрела, разрезает плоть. Клинт почти ничего не чувствует — ни клинка, ни затёкшей руки, уставшей сражаться, ни зверского холода, выкручивающего вены, вообще ничего. Он лишь проводит ладонью по рукояти и, зажав её между пальцами, легко вырывает лезвие из ещё тёплого трупа. Дождь хлещет как из ведра, вымывает из сердца грязь, семью, прошлое. Хотя, какое к черту прошлое, исковерканное и подержанное, с хрустом спиленное под корень. Клинт, скорее по привычке, чем из надобности, вытирает кровь, чувствуя, как она стекает по пальцам, смешиваясь со струями дождя, обжигает даже сквозь ткань перчатки. На секунду ему кажется, что где-то глубоко внутри  — жадно, неистово, неправильно — отзывается бьющаяся в нем жизнь. Он ведь убил. Не монстра, не чертого инопланетянина и не приспешника Локи. Он убил человека, которого даже — о Господи! — не знал лично до сего дня. И который ничего ему не сделал.       И так продолжается уже около пяти лет.       Когда его семью разнесли на мелкие кусочки, Клинт даже сразу этого не понял. Осознание пришло позже. Намного позже. И такое тупое, тягуче-задавленное, словно по привычке, словно в голове набатом звучало: «Надо, надо скорбеть, надо, надо искать, надо, надо мстить». Сначала Клинт не поверил. Он просто сидел под тем самым треклятым деревом и с завидным упорством убеждал себя, что это сон. Просто чертов страшный сон. Очередной кошмар.       Они часто преследовали его после того случая, когда Локи заколдовал его. Всегда разные, одно в них было общим: кто-то всегда умирал. Или он убивал. Бывало, Лору, детей, иногда — Наташу… Тогда он вскакивал с постели с криком, что отзывался звенящей тишиной от стен. Потому что никак не мог простить себе ту слабость, которой воспользовался скандинавский трикстер.       Лора не знала, что эти сны продолжались у Клинта долго, преступно долго, а он не спешил ей ничего рассказывать. Он думал: зачем морочить ей такой ерундой голову? Это пустяк, пройдет. Посттравматический синдром, так, кажется, это называют? А оно не проходило. И поведать все Клинт мог только Наташе.       Она знала, что такое — убивать, она знала, что такое — предавать близких, разрушать себя собственными руками, а потом опять сшивать воедино белыми нитками. Только они все равно трещат. А Лора… Она не поймет. Нет, она хорошая, красивая, верная, но…       Клинт так и не смог себе признаться в том, что никогда не поделился бы с женой секретами своей работы. И не потому, что она бы не поняла. И не потому, что боялся напугать ее, пытался защитить — брехня это все. Она просто была другая.       Когда до него наконец дошло, что случилось нечто непоправимое, сделать уже ничего было нельзя. Клинт даже не знал, что происходит. Торопливо включенное радио на допотопном радиоприемнике быстро дало ответ: «В результате атаки Таноса стерта половина земного шара». Стерта. Просто стерта.       Обезличенный, роботический голос диктора продолжал лепетать что-то бессвязное, а у Клинта птицей билось в черепной коробке… Нет, не мысль о семье. Жажда узнать, что с Наташей. Это первое чувство пронзило его, как стрела, до огненных брызг, так похожих на ее глаза, под плотно сомкнутыми веками. В голове сам собой, на автомате, принялся выстраиваться алгоритм. Найти Наташу. Спасти Наташу. Бежать к Мстителям. Вернуть… вернуть всех. И лишь спустя пару минут этот почти истерический приступ, когда Клинт уже был готов завезти машину и рвануть на другой конец света, ощущения сменились чем-то другим. Будто кто-то мягко, но упорно подталкивал его сжимающую лук руку в верном направлении. Спасти семью. Отомстить за нее. Поэтому Клинт отбил Наташе сообщение «Я все слышал. Жив. Твой Сокол» (причем подпись он поставил чисто механически, точно вырвавшись из прострации) и отправился на край света.       Где его уж точно не найдут. Где можно все обдумать. Никаких вестей от Фьюри не поступало, от Марии тоже. Что со Щ.И.Т.ом — неизвестно. Значит, и их тоже достали. И что теперь делать? Сначала Клинт растерялся. Никаких приказов, отчетов, спланированных миссий. Больше нет закона и командира, что серым кардиналом правит бал за спиной. И впервые в жизни Бартон решил: он знает что делать. Сам решит.       Для человека, который привык подчиняться приказам, план он придумал достаточно быстро. Находить преступников. Убивать. Мстить. Да, его не было рядом с Мстителями, рядом с Наташей, рядом с семьей, когда он был так нужен, зато теперь он на своем месте. Он еще поборется. Не за жизнь, так за смерть. Еще бы не маячило перед глазами лицо Наташи после каждого убийства, вообще замечательно бы было.       Но каждый раз он видел разочарование, блестевшее на ее радужке. А теперь вот она здесь, перед ним. Живая. Настоящая. И вместо ненависти во взгляде — надежда. На которую он больше не имеет права.       — Клинт!       Знакомый голос режет воздух хлеще удара катаны, доносится сквозь свист меча и собственной крови, пульсирующей в висках. Он разрезает воздух, стрелой проносясь сквозь капли дождя, разбивая их в водяную пыль, мерзко-зябко оседающую на кожу. И почему-то Клинту кажется, что это не от брызг он морщится, жмурится, как от пламени, а от пепла, забившегося глубоко в легкие, в сердце, туда, откуда никаким дождем не смоешь, никаким огнём не выжжешь. Бартон больше догадывается, что именно он слышит, потому как улавливает лишь отдельные ноты, как кинжалы, бьющие сквозь стену дождя. И не верит. Хотя, нет, конечно же, верит, все-таки он не настолько сошёл с ума даже после всех ужасных событий с Таносом. Просто боится повернуться и увидеть лицо. Её лицо. Не после всего, что он сделал, чтобы отомстить за свою семью, не после того, как с несвойственной ему беспощадностью убил человека у неё на глазах. Сколько она здесь стоит? Минуту, две, три? А может, час? Что она успела увидеть, в чем усомниться, что решить? Она ведь все видела. Наверняка. Тогда почему не ушла?       Ответ пришёл сам собой. Потому что она Нат. Его Нат.       Наташа была единственной, на чей окрик он бы обернулся. Не важно, с семьёй ли он, убивает ли он, он бы обернулся, бросив все, и кинулся бы Наташе на помощь. Даже на званом ужине никто бы не заметил, что их больше нет за столом, ведь у каждого Мстителя на подкорке выщерблено: эта связь дороже всех камней бесконечности вместе взятых. Романофф могла бы фыркнуть, хмыкнуть, пошутить в своей привычной манере и уйти, оставив его одного, но Клинт понимает: если она останется с ним, он больше никогда не вернётся к привычной жизни.

Окликни меня, и я обернусь, Поверь мне, никто не заметит, что нас больше нет за столом. Останься со мной, и я никогда не вернусь…

      — Клинт?       Повторный вопрос наконец заставляет Бартона обернуться и столкнуться с блестящим взглядом её глаз. Даже сквозь дождь они сияют мертвенно-неоновым огнём, и в нем отражаются разноцветные искры от зданий.       Он оборачивается и смотрит на неё так потерянно, — чувствует пылающей не то от дождя, не то от огня кожей, — что становится неловко. Слова мечутся в черепной коробке, но застревают на языке. Единственное, что Клинту удаётся выдавить, это пораженное, горько-сладкое:       — Нат?       Она лишь чуть кивает головой, не дрогнув ни единым мускулом, ни дёрнув навстречу пальцы, но Клинт напрягает зрение и видит, что Наташа едва-едва держится, она дрожит, как натянутая тетива лука, как сосуд, в котором давно бушует шторм. Наташа стоит под зонтом, по нему брызжет дождь, отскакивает яркими в отсвете огней каплями, только на Романофф не попадает ни крупицы. Она будто защищена невидимой стеной, гораздо большей, чем может дать обычный зонт. Или Клинту просто так кажется, ведь Наташа всегда была для него… особенной.       Даже несмотря на семью.       Потому что у них был Щ.И.Т.       Потому что она знала, что значит отнимать жизни не по своей воле.       Потому что это они на пару отстреливались от наёмников в Будапеште, где Клинту вообще-то полагалось просто убить её.       Потому что скрещённые пистолеты спиной к спине и одинокие, потерянные взгляды, которые иногда вспыхивает воскресшей дерзостью.       Потому что Наташа живая. Настоящая.       — Тебя здесь быть не должно.       Холодно, четко, будто роняя булыжники на асфальт. Бартон бросает это и отворачивается, надеясь, что на Романофф его глупые уговоры подействуют. В конце концов она всегда была одним из самых чутких членов команды. Но Наташа сжимает ручку зонта покрепче, качается вперед и хмурится, облизывая губы:       — Тебя тоже.       — Я важное дело делаю, — отмахивается Клинт так обыденно, словно они говорят о погоде, Наташа вчера приревновала его к соседке, и он страшно обиделся. Или о сборе благотворительных средств, хотя последнее было бы, скорее, в духе Старка, исправившегося под влиянием Пеппер.       — Это так называется? Убивая бандитов, семью все равно не вернёшь, — голос у Нат почти не дрожит, но Клинт-то чувствует: она срывается.       Внезапно непроницаемая маска будто трескается.       — Мы что-то нащупали, — она практически шепчет, но силится придать тону уверенности. Она же Чёрная вдова, дьявол её подери. И добавляет ещё тише, уставясь на носки туфель: — Возможно, есть шанс.       У Бартона в груди щёлкает спусковой механизм. Он продолжает смотреть на неё, не мигая, и в его взгляде сквозит такая мольба, что несколько лет назад он сам бы ей удивился. «Пожалуйста, будь рядом со мной. Не оставляй меня. Не дай мне упасть, без тебя я тут же сорвусь. Не уходи, умоляю». Вокруг слишком темно, даже несмотря на огни Токио, и дорога, которую Клинт сам себе проложил, тянется, сверкает от пролитой им крови. Стоит ему взглянуть на Наташу, как земля замирает, не дышит, не шелохнётся, и лишь ночь мягко гудит в воздухе. И отчего-то Клинту безумно хочется, чтобы эту ночь они с Наташей встретили на своей ферме. Мысли о семье улетучиваются в мгновение ока.

Будь рядом со мной, Не дай мне упасть… Дорога темна и тревожна, и ночь опустилась в поля, И звуки застыли, и спит и не дышит земля…

      — Не надо… — в горле першит, и отчего-то даже сговорчивый мозг признает, что на сей раз Бартон думает не о потенциальном возвращении Лоры и детей. Не надо ему помогать. Не надо приходить сюда тогда, когда его семью стёрли в порошок. Не надо светиться застывшим огнём волос даже в этом скором и пропахшем смертью городе.       — Что не надо? — непонимающе вскидывает брови Наташа и тут же замолкает. Романофф все поняла. Ни он, ни она не говорили то, что думали, все ещё беседовали шифрами, прямо как на самых опасных миссиях Щ.И.Т.а.       Она первой срывается и подходит к нему так решительно, что Клинт в очередной раз поражается упорству этой хрупкой на вид женщины. Туфли зарываются в слякоть, а она точно не замечает. Стоит ей поравняться с Бартоном, как он замечает: у неё блестят и глаза, и губы от слез, от дождя, от огня, который она распространяет вокруг себя одним лишь взмахом волос, от… веры.       — Зачем ты пришла? Не надо давать мне надежду, — Клинт давно уже привык, что от неё в этой жизни толку нет. Сколько раз на неё уповали, сколько даров-жертв приносили, чтобы выкроить хотя бы призрачный шанс на спасение родных. Тех, кого они любили. Плевать было на Землю, на инопланетян, на Таноса, пропади он пропадом, захвати хоть пол Вселенной! Главное — чтобы выжили друзья и близкие. Разве не ради них они сражались каждый день? Да, наверное, он эгоист. И просто не умеет действовать без чьей-либо указки, вечно срывается на месть, на убийства. Быть может, не так сильно колдовал тогда над ним Локи, быть может, эта маниакальная страсть уже была в его крови?       Можно было бы просто уйти, просто сделать вид, что ничего не случилось, только Клинт не может. Он стоит, как прикованный, и полностью уверяется, что, если Наташа сейчас сбежит, он упадёт. Она — маяк, который вытаскивает его из тьмы, тонкая светлая ниточка, за которую он может ухватиться в каждую секунду, во все эпохи, на любом конце вселенной. И ниточка-связь эта — тёплая, изящная, цепкая, как пальцы у Наташи. Если она уйдёт — цепь порвётся, и Клинт рухнет в бездну, потеряв единственный шанс на спасение. А ведь когда-то именно Романофф называла его своей надеждой. Чертова смена ролей.

Будь рядом со мной, Не дай мне упасть…

      А Наташа смотрит странно. Губы у неё дрожат, слеза набегает, а изящные пальцы так сильно сжимают ручку зонта, что кажется — сейчас треснет. Раздастся хруст — и он разлетится вдребезги, полетев в сырость под ногами, и вместе с ним — самообладание Бартона заодно. Наташа всегда была сильной, гораздо сильнее его. Так какого черта она стоит здесь и едва не плачет, если у них — уже в который раз — есть надежда? Вопрос вырывается сам собой, и Клинт в мгновение ока сокращает расстояние между ними.       — Что случилось, Нат? Что случилось?

***

      «Молчи, молчи, пожалуйста, молчи, ничего не спрашивай, прошу», — набатом стучит в голове у Нат, сильнее и холоднее, чем дождь, когда Клинт выдаёт решающее: «Что случилось, Нат?»       «Пол-Земли полетело ко всем чертям, Клинт, но ты об этом уже чёрт-те сколько времени знаешь».       «Из квантового мира вернулся Муравей, у него есть план, скользкий, невнятный, сумасбродный, но все же план. Думаю, эта новость вряд ли тебя обрадует: ты же всегда за руководство».       «А я… Я обманула тебя, Клинт, и, дьявол меня подери, я не знаю, как это исправить».       Хотя, что за новости, конечно, знает, Ванда все рассказала и, расщедрившись, даже показала. Улыбнулась сочувственно, и улыбка эта иголкой вонзилась в тело. Наташа ненавидела жалость. И от мысли, что именно так на неё будет смотреть Клинт, когда узнает правду, бросало в дрожь не хуже, чем от сцены изощренного убийства.       — Нат?       Как, как ему сказать? Что это не он чертов эгоист, а она? Ведь именно из-за нее он сейчас ощущает себя предателем собственной семьи, которая… не исчезла.       — Клинт, — Наташа сглатывает, опуская взгляд вниз, прямо на сияющие отражения в лужах. — Понимаю, если я скажу все, как есть, ты меня возненавидишь. Ты считаешь эгоистом себя за то, что отправился мстить за семью, но ты даже не представляешь, какое я чудовище.       — Нат, ну что ты такое говоришь? — губы Клинта кривятся в улыбке. — Ты всегда, сколько я тебя помню, с самой первой встречи, считала себя хуже меня.       — И на то есть причины, Клинт, — «Голос как с того света», — почти с усмешкой думает Наташа. — Альтрона помнишь? Как мы встретили Ванду и Вижена, над которыми проводили эксперименты, превращая их в орудие убийств? Так вот… — минутная пауза, которую Бартон не спешит прерывать, и Наташа чертовски благодарна ему за это. — Я знала Ванду еще до этого случая.       — Но… — Клинт силится что-то сказать, только слова в горле, видно, застревают, что те стрелы. Он кашляет, прочищая горло. — как?       В его глазах — непонимание, в его глазах — шок, но ни грамма обиды или ярости. Только страх. Страх за нее — интуитивно понимает Романофф.             — Одно из секретных заданий Фьюри. Спрашиваешь, почему не позвала тебя? — Нат старается казаться милой в попытке стереть ужас с лица Бартона, у которого лицевые мускулы дрогнули, точно он сказать что-то хочет. — Это было очень опасно, близнецы превосходили по силе любого из нас, даже Тора. Я не могла… — говорить дальше становится невероятно сложно, но Наташа поднимает глаза, упорно надеясь, что Бартон не поймет ее слова по-другому. Так, как она хотела бы, чтобы он их понял. — рисковать тобой. И никем из команды.       Клинт глядит неверяще, странно, будто надеется, что моргнёт, и всё исчезнет. Наташа пытается выдавить из себя непринуждённую улыбку: мол, ничего такого, а что ты от меня ожидал? Я же никогда бы не позволила тебе страдать, ты ведь знаешь, мой Сокол.       Она помнила этот день так, словно это было вчера. А вот как она дошла до той убийственной идеи, Романофф все ещё не поняла. И дело вовсе не в стирании памяти, о котором она сама же попросила Ванду (правда, разумеется, она об этом не помнила, иначе Ванда не звалась бы ведьмой), а совсем в другом. Когда мозг отключается, остаются чувства, эмоции, инстинкты в конце концов. Только вот все стерлось, срослось, смазалось в одну сплошную чёрную массу. А Нат была уверена, что она она такая же чёрная, как и её душа. Никто в здравом уме не решится попросить ведьму создать для любимого человека семью только потому, что ты хочешь, чтобы он был счастлив.       В тот день Наташа просто попросила её об одной маленькой услуге, на что Ванда, удивленно сощурив глаза, согласилась, только далеко не сразу. Романофф помнила её истерические крики, вспышки пурпурно-алой магии, летавшей по специально защищённой комнате в бункере, поднятую в воздух мебель в красных искрах. Кажется, Ванда пыталась призвать её к остаткам здравого смысла, который, увы, и так уже оказался сожжен, превратившись в осевшую на изнанку души сажу.       Зачем Клинту такая, как она? Если бы не она, Бартон бы не попал под влияние Локи, не винил бы себя за иллюзорные убийства, которые совершил не он, не просыпался бы по ночам от кошмаров и не кричал бы во сне. Сколько раз так ещё будет? Сколько раз она будет подвергать его опасности и видеть его мучения? И когда (чертовски сильно хочется сказать «если», но, увы, «если» — это блажь, «когда» — реальность жизни) настанет тот самый роковой день, в который один из них не вернётся?       Угрозами не угрозами, просьбами на грани безумия, но Наташе удалось уговорить Ванду. А потом заставить чуть ли не под дулом пистолета стереть себе память. Гиблое дело: не вышло. Кто знал, что воспоминания вернутся через пару лет? Узнав, что Клинт наконец-то нашёлся, она не могла больше молчать. А Ванда… Ванда сейчас нестабильна. Из неё то и дело хлещет магия, которая творит невесть знает что: предметы материализует, еще какую-то ерунду придумывает. После смерти Вижна в ней будто сломался самый важный механизм, который отвечает за рассудок. Возможно, скоро Ванда вообще будет не в силах помочь никому из них. Медлить больше нельзя.       — Ванда оказалась сговорчивее, чем я думала. Она… — Наташа проглатывает подкативший ком в горле, непроизвольно вычерчивая на ручке зонта одной ей известные символы. Все лучше, чем смотреть на Клинта. Кажется, стоит ей увидеть его глаза, как внутри тотчас же что-то оборвется, что-то тонкое, яркое, неуловимо важное, как контрольный в голову, как стрела, пронзившая их двоих разом. Мерзкий ком в горле смыть не удаётся, и Наташа продолжает, — помогла мне. Нет, — заметив дёрнувшиеся лицо Бартона, Романофф вопреки собственным принципам резко перехватывает его руку. По коже прошёл ток. Все медленно, но верно летит в чёртову пропасть, — я сама её попросила, даже не думай ни в чем обвинять Максимофф. Понимаешь, с момента того случая…       — Ты про Локи? Когда он меня околдовал? — у Клинта это вырывается вроде спокойно, и лишь Наташа улавливает затаенную точку, на секунду отразившуюся в его сумрачных глазах.       — Да, — Наташа предпринимает вторую отчаянную попытку расцепить их пальцы, сплетенные на ручке зонта, и вновь она рассыпается в прах, как в тот треклятый день щелчка Таноса. Она поднимает глаза. — Вот видишь, мы похожи, — её губы трогает легкая улыбка, которая тут же преломляется горечью. — Но в то же время разные настолько, насколько это возможно. Поэтому я и не колебалась, когда принимала решение. Тебе был нужен кто-то другой Клинт. Кто-то светлый, мягкий, тот, с кем бы ты обрёл гармонию, а не таскался бы вечно по Будапештам и Мюнхенам с тайной надеждой, что и в этот раз тебя не пристрелят.       Если бы у Наташи сейчас спросили, лжёт ли она, она бы привычно надела на лицо непроницаемую маску, улыбнулась бы иронично и рассмеялась в лицо, отшутилась бы колко и сказала бы, что не подписывалась работать с камикадзе. Но только не с Клинтом. Бартон смотрит на неё так, что душу выворачивает, согревающе-успокаивающе. Его надтреснутый голос доносится до неё сквозь пелену дождя.       — И ты попросила создать для меня… — кажется, Бартон все-таки произносит запретное в их кругах слово, только Нат уже не слышит. Она повторяет его медленно, будто смакуя, перекатывая на языке и чувствуя солоновато-горьковатый привкус на языке.       — Семью, верно, — Наташа взгляд опускает, руку отпустить пытается, только не может никак. Она быстро списывает это на стальную хватку Соколиного глаза, но и сама отчаянно цепляется за его ладонь, как за последний оплот реальности. — Ванда умеет изменять реальность, для неё это — раз плюнуть, фокус маленького ребёнка, — внезапно уголок губ у Наташи дёргается, а изо рта вырывается странный смешок. На мгновение её лицо точно освещается, на губах вспыхивает привычно-хитрая улыбка. — Зато получилось натурально, скажи? Я, когда в первый раз их увидела, даже испугалась.       На этих словах Романофф поднимает голову, заправляет рыжий локон за ухо и пытается выдавить из себя искренний смех. А сама надеется, что Клинт забудет все, как страшный сон. Так не в первый раз: он ведёт себя, точно идиот, она ведёт себя, точно идиотка, а потом они вместе смеются. Сегодня должно быть также, иначе и быть не может. Сейчас Клинт рассеется и отпустит привычную шутку. Словно ничего и не было. Вернее, не будет: достаточно использовать заклинание Ванды, как все вновь встанет на свои места. И ведь это так, верно?       — Все же хорошо, правда? — она тянет улыбку, как паук последние ниточки паутины, что вот-вот оборвутся. — Не волнуйся, мои слова не будут иметь никакого значения: Ванда дала мне заклинание, ты ничего не вспомнишь. Как и я. Будем продолжать жить, как раньше, верно? — уголок губ противоестественно взлетает вверх. — У тебя — семья, у меня — работа, Мстители…       В груди что-то лопается, как сосуд. Как раньше уже не будет. Потому что он — чёртов Клинт Бартон — входит в эту гигантскую семью под названием Мстители. Она кашляет и тут же мысленно уверяет себя, что это от дождя, от холода.       — Я пойму, если ты не простишь меня. Помнишь, ты говорил, что я твоя вечная заноза? Ты был прав, так чертовски прав, что даже не представляешь. Я всегда была эгоисткой, в отличие от тебя. Говори, что хочешь, пока я не достала заклинание.       Наташа жмурится, сжимается, снова и снова ощущая себя маленькой нашкодившей девочкой, которая провинилась перед своим принцем на белом коне, который выбрал другую. Она запускает руку в карман, нащупывая пузырёк: проверяет. И глубоко-глубоко вздыхает, силясь подавить клокочущее в горле сердце. Это ничего, это пройдёт. Всего пару минут истерик, взаимных объяснений, а потом все опять исчезнет.       Наташа ожидает всего, что угодно: криков, слёз, до боли режущее разочарования на радужке, но только не этого. Клинт смотрит на неё изумлённо, нервно хлопает глазами, а уголок губ у него дёргается, точно трещина по лицу расходится. Сначала пораженно, неестественно, даже шокировано, но потом радужка внезапно проясняется, облака на ней расходятся. Где-то в глубине глаз, вокруг зрачка вспыхивает тусклый огонёк, разрастается, как расходящихся по кругу пламя, и Наташа ловит себя на мысли, что Клинт меняется. Отчего-то он вновь обретает краски, казалось бы, наглухо выцарапанные из него судьбой. Его парадоскально-нежный голос прорывает дождь, ввинчивается стрелой в уши, в мозг, в сердце, и Наташа непроизвольно вздрагивает.       — Нат, это правда?       Поражённая, она рывком поднимает голову и встречается глазами с его отчего потеплевшим взглядом.       — Да, я пойму, если ты…       — Все сходится, — шепчет Клинт, не обращая внимания на Наташу, и глаза его сияют все ярче с каждым словом. — Так вот почему семья мне всегда казалась… нереальной. Слишком правильной, что ли. И штуки эти со снами и решение вдруг ни с того ни с сего мстить. Я давно все решил, — внезапно Клинт вскидывает на неё взгляд, полный такой уверенности, что у Наташи воздух из легких вышибает. — Ещё в Будапеште, только думал, тогда не настал нужный момент. Когда власть надо мной захватил Локи, я хотел встретиться с тобой после финальной битвы, после всего, чтобы наконец признаться, но…       — Почему-то не смог этого сделать, — Наташа поминающие усмехается. Она пытается казаться веселой, но видит его глаза и понимает, что рассыпается под его взглядом. В горле горчит-першит. — Ванда умеет изменять реальность, Клинт. После того случая я попросила её наколдовать для тебя семью, с которой ты был бы счастлив и которую бы не боялся постоянно потерять.       — Но почему, Нат? — хватка на её запястье становится сильнее. Романофф не успевает ничего сказать, как Клинт рывком притягивает её ближе. У него в глазах — непонимание, у него в глазах — изумление, плещущееся на радужке штормом.       Почему? Наташа хмыкает. Ответ на этот вопрос слишком прост, и они оба давно знают на него ответ. Она поднимает глаза, впервые смотрит на него открыто. Слова слетают с губ наигранно легко, но на самом деле весят они больше тонны каждая.       — Потому что я неправильная, покорёженная, с дефектом, и не отрицай это. У нас никогда бы не было полноценной семьи, мы бы каждый день кидались от одного задания Фьюри к другому просто потому, что по-другому не можем. Как бы мы оба не хотели сбежать, закрыться в маленьком доме посреди чудесного сада, где нас никто не найдёт, как вас и Лору, этого не будет. Я убила слишком многих, на вымаливание прощения не у кого-то, у самой себя потребовалось бы сотни жизней. И тебя бы я за собой утянула, а ты… Ты не такой. Ты всегда был моим светом.       Она непроизвольно проводит пальцами по его перчатке. Он вытаскивал её из той трясины, куда она угодила, день за днём, начиная с их первой встречи. Он принял её в Щ.И.Т., сам настаивал на её кандидатуре, буквально выбивал её у Фьюри. Сейчас же Клинт слушает её подчёркнуто внимательно. Внезапно он отпускает её руку и порывисто хватает девушку за плечи так, что она поднимает на него изумлённый взгляд.       — Нат, брось, не говори ерунды, — Романофф чувствует его руки сквозь одежду, он встряхивает её, будто пытается отрезвить наравне с дождём. — Говоришь, ты с дефектом, да? Да кто из нас не с дефектом, а? Одного вечно на самоубийственные подвиги и воспоминания о женщине из прошлой жизни тянет, другого — в иной мир к полоумному братцу, третий вообще гигантский зелёный монстр. Ну, и как же нам забыть надежду всея Земли миллиардера, плейбоя и филантропа! У него тоже своих причуд хватает. Нат, мы все — не такие. И я убивал, ты видела все сама, не отнекивайся, я знаю, сколько ты тут была. Я это делал и под контролем Локи, продолжаю по собственной воле. Говоришь, я был твоим светом? Но сегодня именно ты вывела меня из бессмысленной тьмы. Ты — реальность.       С каждым его словом в Наташе что-то разбивалось. Нет, не разрушалось, а отсеивалось, в прах разбивалось все ненужное, засохшее, отсыревшее. Словно стены, которые она старательно, по кирпичику, выстраивала год за годом, окружая себя броней, начали рушиться. Рассыпаться в блеклую пыль. А Клинт улыбается, и к нему точно возвращаются утраченные за пять ужасных лет краски. Они стоят под дождем, зонт уже давно перестал быть надеждой защитой, капли попали на одежду, на лицо, жгли глаза, вызывая слезы, только Наташе казалось, что если она и заплачет, то совсем не от этого.       На мгновение барабанные перепонки будто пронзает чей-то крик, похожий на журавлиный. Осколком сознания Наташа понимает, что ей это только кажется, ведь желание сейчас оказаться не в пропахшим дождем Токио, а в уютном саду Клинта, рядом с его домиком, было слишком сильно. Там они бы скрылись от всех, слушали бы стеклянно-фарфоровый шелест ветра, лёжа на мягкой зеленой лужайке… Наташа передергивает плечами. Звук повторился. Точно сигнал, стрелой разрубивший пополам их жизни на до и после. Пора решиться. Конечно, можно было использовать заклинание Ванды, отступить и все забыть, но… Не сделанный шаг она не простит ни себе, ни ему.

Ты слышишь сигнал — Это ветер пропел в камышах, Ты ни мне, ни себе не простишь не сделанный шаг

      — П-правда? — она смотрит на него открыто, но привычно ощущает тянущее чувство в груди — подвох. Он ведь должен быть, должен обязательно быть, таким, как она, прав на счастье не дают. В памяти всплывают счастливые семейные посиделки с детьми Клинта на заднем дворе их уютного домика, веселые пикники и барбекю, слова малышки: «Я хочу стать такой же, как ты, тетя Наташа». На языке вспыхивает горчинка. — Но ты был так счастлив со своей семьёй, с детьми…       — Конечно, правда. Те чувства — не настоящие, они фикция, выдумка магии. Сама же говорила: зверства под контролем Локи творил не я. Ты не веришь своему Соколу? — и на губах Клинта расцветает знакомая залихватская улыбка. — Если бы ты была уверена, что поступила правильно, то не носила бы мой брелок со стрелой, Нат.       Она вздрагивает. Не в голову, в сердце. Тянет руку к брелку и ощупывает его, чувствуя, как обжигает пальцы, как жар передаётся потоком по венам, вращаясь в сердце. Он заметил? Клинт мягко шагает ей навстречу, не прерывая зрительного контакта. Рука у него слегка дрожит, дергается, будто пальцы вот-вот не удержаться, сорвутся и проведут по её ладони, щеке, шее. Только он медлит. Ждёт, точно приглашения, её решения.       — Нат, я решил все уже давно, но если ты… — он замирает, смиренно признавая право Романофф изменить все в последнюю секунду. И да, фраза «Не надо давать мне надежду» была совсем не о семье.       — Нет, я… — секундная пауза, во время которой окончательно трескаются былые убеждения. Наташа первой делает шаг вперёд и осторожно, неспешно, точно изучая, переплетает их пальцы. — Тоже. Я все решила.       И поднимает голову, солнечно, почти в тон волосам, улыбаясь. И встречает в ответ сияющий взгляд Клинта. В кои-то веки все наконец встаёт на свои места. Наташа буквально на подсознательном уровне ощущает, как её поломанный механизм восстанавливается. Его детали перестраиваются, трутся друг о дуга, отшлифовывая до блеска. Они с Клинтом как кусочки покорёженного, расколотого, затерявшего паззла, который кто-то удосужился собрать воедино. Бартон улыбается, проводя рукой по её щеке. Наташа не знает, о чем думает да и загадывать не хочет, честно говоря.       А Клинт мысленно умоляет её смотреть только на него. Если он ловит её взгляд — он чувствует себя живым, живым до пульсирующего тока горячей крови под тёплой кожей. Если он ловит её взгляд — угасший день рассветает. Если он ловит её взгляд — день будет длится как минимум год, а как максимум вечность. Где-то вдали мерцает-переливается огнями Токио, а на него налетает, сгущается и клубится туман, растворяющийся в искрах, что блещут у Наташи на радужке. У Наташи во взоре — блестящая надежда, крючок-стрела, и от этого немыслимого сияния город за спинами меркнет, тускнеет, тает. Наташа и Клинт держатся за руки и улыбаются. Больше нет ни Токио, ни убийств, ни Таноса. Перед ними лишь дорога и льющийся от небес до земли свет глаз.

Смотри на меня, и я буду жив, И день будет долог и светел, И город растает вдали Лишь только дорога и свет от небес и земли…

      — Только… — Клинт мнется и смотрит на Наташу поразительно умоляюще, — оставь их. И Лору, и детей. Да, они не знают, что нереальны, но лишать их простого человеческого счастья как-то… — он запнулся, перекатывая невысказанные слова на языке, и Нат тотчас же подхватила их, как оброненный меч.       — Глупо? Несправедливо? — она улыбнулась, погладив Клинта по щеке. — Не меняешься, Сокол, не меняешься. Я спрошу у Ванды, что можно сделать. Вдруг мы вернем Вижна и она стабилизируется. Или поможет ее зелье. А что ты хочешь?       — Мы обязательно вернем Вижена, — голос Бартона прозвучал до того твердо, что у Романофф сомнений не осталось: они просто сгорели в горле. — Мы всех вернем. А хочу… — он задумался, подняв глаза в серое небо, — даже не знаю, что я хочу. Пускай получат нормальную жизнь, а об этой не вспомнят. Пусть Ванда создаст Лоре мужа, а детям отца. Так будет правильно.       Наташа с готовностью кивнула. Пора начинать новую главу в жизни с правильных решений.       — Ладно, как оказалось, моя семья ненастоящая, но что будет с другой половиной Вселенной? — в голосе сквозит легкий смешок. Наташа ловит его настроение и улыбается, шепча чуть слышно, будто их кто-то мог подслушать:       — У нас есть план. И нам нужен ты. Мы справимся. Вместе, слышишь? — последние слова вылетают с какой-то затаенной мольбой, просьбой. Наташа будто вымаливает у кого-то свыше второй шанс, возможность спасти всех, кого можно и нельзя. Возможность разрешить себе стать счастливой.       — Конечно, Нат. Как же иначе? — Клинт проводит рукой по её волосам.       И она ему верит. Безоговорочно. Они вернут всех испепелённых Таносом и не допустят других жертв. Стив говорил, теперь они должны сделать это любой ценой. Нет. Благородный Роджерс вечно старается поступать правильно, не переступает моральные принципы, только в его глазах все равно застыла тоска. Они не торгуют жизнями, как и всегда. Они справятся. Взявшись за руку, скрестив пистолеты, прикрыв спины друг друга. Вместе.       И когда на Вормире приходится делать выбор, кто же прыгнет, ни Наташа, ни Клинт даже не мешкают. Взявшись за руки, они несутся к обрыву, все ещё тщетно надеясь, что им повезёт. Что чудо случится. Что Клинт спасёт её, протянув руку, удержав над пропастью, как настоящий рыцарь. Так по-детски, Боже. Что Наташа материализует свою ниточку-связь и не даст ему пропасть. Они падают, но не перестают держаться за руки. Если вместе — не страшно. Если вместе — не забвение, не падение. Куда страшнее держать руку самого близкого человека и знать, что он вот-вот сорвётся, а ты ничего не можешь сделать. А они вместе. Потому что друг без друга не могут. И когда они оба, целые и невредимые, приходят в себя в озере, в руке Клинта покоится оранжевый камень. Кажется, сверху слышится добродушная усмешка Красного черепа. А Наташе все равно, Наташа улыбается. На сей раз не душа за душу. На сей раз одна душа на двоих.