Дотла

Блум задыхается. Чужие губы — приторные из-за ягодной тёмной помады, отдающие металлической сладостью, которую — внезапно — хочется больше, глубже, сильнее. Руки — немыслимо горячие, оставляющие за собой алые ковровые узоры, приносящие неимоверную боль. Перед глазами — искрящиеся резьбой яркие звезды, от которых голова кругом идёт. Касаться хочется неимоверно. Желание слишком дикое, диковинное и не понятное голове для обеих. Блум одергивает руки от чужих запястий, словно от раскаленной плиты. Её пальцы — месиво. Её запястья — ужасный кошмар, на который смотреть невозможно. Её губы — кровавые, опухшие, саднящие наверняка, но от этого почему-то не менее желанны и красивы. — Родственные души. Звучит, как приговор, от Беатрикс, что едва сдерживает маску хладнокровия, но нервное, рваное дыхание выдаёт её с потрохами. Блум в замешательстве смотрит на свои руки, а затем на потерянную фею воздуха. — Я не хотела. — А кто хотел? Беатрикс улыбается искренне, даже слишком, что вводит Блум ещё в большее замешательство. Она теряется. Чувства слишком непонятны, они волной штормовой накатывают, унося на далёкое тёмное дно, не дают разобраться в себе, только мешают и заставляют делать необдуманные вещи. А Трикси наблюдает. Без ехидства, без надменности во взгляде, — только с какой-то сухой надеждой, которую Блум различает в тёмном омуте глаз. Ещё немного и, кажется, фея заплачет, сломается. А какая из них обеих, это ещё тот вопрос. — Ты слишком хорошая Блум. Это тебя погубит, — говорит Беатрикс тихо, пряча глаза в пол, сжимая руки в кулаки, и выходит из комнаты, не оборачиваясь, оставляя фею в одиночестве. Девушка смотрит вслед и касается обожженными пальцами красных губ. Блум делает вдох и начинает дышать.

***

Блум дурочкой не является. Она всё прекрасно понимает. Видит обеспокоенные взгляды приятельниц по комнате, что они бросают на перебинтованные руки, которые девушка прячет под рукавами толстовки. Видит их желание поговорить об этом, но тактично избегает, лепеча что-то о опасной магии огня. Блум не такая наивная, чтобы доверять проблемы личного характера, особенно связанные с Беатрикс, сожительницам. Она в принципе не хочет доверять никому. Ни Аише, что пытается морально поддержать, ни Стелле, что пытается наставить на путь истинный в изучении магии, ни Скаю, что постоянно крутится рядом и задаёт слишком много вопросов, ни Даулинг, которая хочет доверия к своей персоне. Блум не дура, не глупа. Видит, что является чем-то большим, чем ей говорят. Чувствует. И от этого на душе так гадко становится, что выть хочется. Но Беатрикс… Она какая-то другая — сердце шепчет об этом. Искренне-честно пытается помочь. Да, не договаривает. Да, умалчивает о чем-то. Но она говорит правду. И Блум это действительно ценит больше всего. Внутри что-то скулит, воет, как раненый зверь, разрывая душу, и просит довериться этой такой же рыжей бестии. Блум чувствует тот взгляд, когда проходит по коридору в комнату. Он прожигает спину, заставляет вновь почувствовать рваную боль на руках, фантомную или настоящую — неважно, — солёный привкус на сжатых губах и огненно-опасный жар на ладонях. Чувства внутри закипают, пульсируют, бурлят, требуют хоть каких-то действий и, подчиняясь им, Блум поворачивается, но позади никого не находит. — Если ты захочешь поговорить, я готова. Наверно. В восточном крыле. Девушка не знает, слышит ли её Беатрикс, а она уверена, что это была фея воздуха, потому что такой взгляд — прожигающий, непонятно тепло-холодный, пронизывающий, словно молния, до мурашек на спине, — только у неё, но уверенность в этом остаётся теплиться в душе.

***

В машине слишком тихо. Тишина давит, раздражает, позволяет нескончаемому потоку мыслей ворваться в голову и кружить там, назойливо жужжать где-то на периферии сознания, будто рой агрессивных пчёл. Блум кажется, что она чувствует, как воздух вокруг накаляется, тяжелеет, отчего дышать становится труднее. Девушка бросает короткий взгляд на Трикси и снова отворачивается к окну. «Как мы до этого дошли?» Блум просто хочет узнать, кто её настоящие родители, а Беатрикс, будучи заинтересованной в том же, великодушно решает помочь. Они и слова не говорят про отношения, что между ними накаляются с каждым днем всё сильнее и сильнее, не говорят про дикое желание вновь прикоснуться друг к другу, невзирая на раскалённо-жгучую боль. Только по делу. Ничего лишнего, что могло бы отвлекать. — Почему ты мне помогаешь? — задаёт вопрос Блум. В сказки про добросердечные поступки она не верит уже давно. — Что-то изменится от моего ответа? — Трикси наклоняет голову в сторону девушки, но не отрывает взгляда от дороги. — Нет, наверное. Чистое любопытство, — хмыкает Блум, смотря на шрамы от ожогов на своих пальцах. — Ты мне нравишься, Огонёк. Не хочу, чтобы ты одна рылась в этом дерьме, — отвечает Беатрикс, ставя точку в их разговоре, а Блум лишь сильнее хмурится.

***

У Блум внутри что-то разбивается. Астер Делл перед ней разрушенный, ломаный-переломанный, как её душа, что до этого теплела в себе некую надежду на нахождение родителей, после услышанной правды. Она хватает руками Трикси за щеки, отчего та рвано шипит, прижимается лбом ко лбу и яро шепчет бессвязные слова благодарности вперемешку с мраморными слезами и кровавыми разводами, что стекают по щекам и щипают свежие раны. Беатрикс отчаянно хочется целовать, держать за руки, как в романтических историях, обнимать со всей силы, прижимаясь к её груди головой и вздыхать томно-томно, жалуясь на жизнь. Трикси говорит правду. Она помогает понять Блум, кем она является, откуда родом. И фея просто верит ей. Потому что она единственная, кто хоть как-то помог ей. И душа сладостно поёт в тон к сердцу от того, что они сделали правильный выбор. Но ожоги — шрамы на всю оставшуюся жизнь — будут болеть нескончаемо, бесконечно долго, будут приносить боль, от которой в глазах темнеет, от которой дышать становится невозможно, от которой органы скручивает и сдавливает. Доверие — вещь, которую заслуживают только избранные. И Трикси, как никто другой, подходит на эту роль. Любовь — то, что выбирает сердце и требует, требует, требует, пока не получит взаимности или не разобьётся вдребезги. А судьба — та ещё сука, ведь любить родственную душу катастрофически тяжело и неимоверно больно.

***

Видеть, как на покорёженную ожогами кожу надевают наручники, было невыносимо. Казалось, будто директриса Даулинг этого не замечает или, наоборот, наслаждается хриплым шипением Беатрикс и её рваными движениями, приносящими жуткий дискомфорт. Взгляд тёмных направлен только на Блум. Он молниями стреляет, предупреждает: «не подходи, не мешай, уходи, не подставляйся», и Портер это понимает, но поделать ничего не может. Блум пихается, тянет то вперёд, то назад, пытаясь выбраться из захвата. Она кричит, как раненый зверь, прося об освобождении Трикси, о том, что той больно, что никто никого не похищал, но её не слушают. Просто разворачивают и уводят в школу, несмотря на кровавые слезы на лице и осевший от криков голос, продолжающий шептать просьбы о помощи фее воздуха. Ночью Блум не может спать. Слышит срывающее горло крики Трикси, что набатом раздаются в голове. Знает, что фея является хорошей актрисой и всё это — ничего более, чем постановка для других учеников, но от этого на душе легче не становится. Сердце кровью обливается, просится сбежать из комнаты и отправиться на помощь, но девушка не может. Один раз уже поддается эмоциям. Ничего хорошего из этого не выходит. Больше она эту ошибку не повторит.

***

Блум закрывает рот рукой, когда заходит в камеру, где закрыли Беатрикс. Фея сидит на кровати, обняв колени руками, смотрит таким зверино-затравленным взглядом, что Портер подскакивает к решётке, ощущая, как сердце глухо бьётся о ребра, эхом отдаваясь в ушах. Ненависть к директрисе глубоко внутри разгорается, и огонь наружу просится, чтобы дотла всю школу спалить, только бы вытащить Трикси из клетки, только бы увезти её отсюда подальше. — Трикси, Господи… — шепчет девушка. Фея воздуха поднимает взгляд на пришедшую. Улыбается ломано, поглаживает старо-новые шрамы на руках поверх антимагических кандалов и вздыхает. — Не такая наивная, как я думала, хах. Все же пришла за мной? — усмехается Беатрикс. — Конечно! Я не могла тебя тут бросить! Я... Я просто... — отчаянно говорит Блум, хватаясь руками за волосы. — Я... Я не знаю, что делать… Они все… Говорят свою правду, я не понимаю… Я н-не вывожу… Девушка падает на колени перед клеткой и всхлипывает, растирает слезы по красному лицу, тревожа заживающие раны. Она ломается прямо здесь и сейчас, на коленях перед той, кто должна была стать её врагом. Она показывает себя слабой девчонкой, что не может решить задачу повышенного уровня, хотя очень желает. Она просто устаёт. Устаёт морально, физически. Слишком много нового узнает за ничтожно короткое время. Голова отказывается воспринимать большую часть, она пульсирует, кружит, болит, не переставая. Беатрикс аккуратным шагом подходит к девушке по ту сторону решётки, садится на корточки и касается пальцами огненных волос, ощущая острое покалывание на кончиках и шепчет еле слышно о том, что они справятся вместе, только они, потому что больше никому верить нельзя. А Блум ластится к нежным касаниям, как кошка, терпит жжение на коже и верит. Безнадёжно верит чужим словам, потому что всем не доверять уже сил нет. — Я не оставлю тебя тут, — рвано шепчет Блум, смотря на изуродованные руки в браслетах. Трикси издаёт смешок и подаёт ей круглый замок, который просит зарядить у магического круга. И Блум с готовностью принимает его, обещая вернуться. Она выбирает сторону, за которую хочет сражаться, даже если ради этого ей придётся пойти против всей школы. У Блум — слепые надежды на нахождение семьи, на счастливый конец и долгую, приторно-сладкую любовь, как в книгах, которые рушатся на глазах, успевай только пыль собирать. У Беатрикс — шрамы на руках, вечно напоминающие о любви, ради которой она находится здесь, и доверчивая фея огня, обманывать которую уже совершенно не хочется, только искренне-ласково заботиться и держать рядом с собой.