мышь и стервятник

Я люблю твои запутанные волосы Давай, я позвоню тебе ещё раз, помолчим

***

      Внешность у него была яркая, притягивающая глаз — как у павлина — и дело, вероятнее всего, было даже не в «правильных» чертах лица, позавидовать которым мог любой голливудский актер, а в дорогостоящих одеждах, купленных богатеньким отцом — они с наигранным усердием скрывали душевную бедность и скудный внутренний мирок. Но внутри он был не то серой мышью, не то подлой негодяйкой-крысой, скоблящей тонкими коготками прогнившие полы собственного нутра — юркий зверек-паразит пытается выбраться наружу; он голоден и ищет пищу — хотя бы крохотный кусочек, которого хватит на единственное пощелкивание узкой челюстью.       Солнце играло с его волосами; золотистые ленты лучей вплетались в охристые локоны, отчего те начинали сиять еще ярче, будто бы в каждом волоске вспыхнуло собственное мизерное светило. И свет их можно было приметить даже на самодовольной, но какой-то скромной и блеклой улыбке.       — Эй, Жоффруа! — кто-то окликает его осипшим голосом, сорванным от крика. Такую манеру общения имел лишь один его знакомый — и, черт бы его побрал, в данный момент молодой аристократ меньше всего на свете желал видеть именно его.       Эд колок и задирист, но вряд ли это был целенаправленный гнев — скорее лишь защитная реакция на упреки общества, агрессивное парирование в надежде доказать, что на самом деле он не так уж и плох. Таким людям всегда было тяжело: они разучились вести себя по-другому, и им будет совершенно все равно даже на то, что их оппонент решит вдруг уподобиться жившим в прошлом веке российским офицерам, за любую провинность избивавших измученных солдат палками. С высокой колокольни плевать им было на палки и кулаки, ведь в их собственных руках любой предмет мог оказаться опасным оружием.       Жоффруа страдальчески протянул гласную в имени хулигана, когда тот рывками подбежал к нему. Он будто надеялся на то, что тем самым сократит время их диалога и скомпенсирует любое словечко этого идиота.       Однако вопреки всяческим ожиданиям надежда его не оправдалась, и Эд не только завел дурацкий диалог, но и продолжил свой путь рядом с ним.       — Давненько мы с тобой не виделись! — вдруг заявил хулиган.       — Да? — Жоффруа хитро, но как-то болезненно усмехнулся. — А может быть, оно и к лучшему?       — Да заткнись ты! Понимал бы что!       — Понимаю. И уж побольше тебя.       Эд сердито фыркнул, и собеседник его уж было обрадовался тому, что он наконец-таки замолкнет, затаит обиду и уйдет — но не тут то было.       — А знаешь, Аньяну вчера разбили очки!       — Забавно.       — Николя хотят выгнать из школы! Просто схватить за шкирку — и…       — Жалко.       — Да что с тобой?! — Эд остановился и рассерженно ударил непривычно молчаливого хвастуна кулаком в грудь. Как и всегда, он не сумел рассчитать силу: Жоффруа шатнулся и спешно положил руку на разболевшееся место. Под разгоряченной от злобы ладонью он ощущал нарастающую пульсацию; чувствовал, будто бы под ребрами сплетаются тоненькие ниточки обиды, которую так хотелось выплеснуть…       Но он боялся. Зрачки сузились до размеров спичечной головки, дыхание сбилось, стало беспорядочным и затруднительным. Свободной рукой Жоффруа бестолково схватился за воздух — промазал, ведь хотел он ухватить рукав грязной футболки Эда.       Страшно. Страшно и отчего-то противно.       Жоффруа вообще был пуглив. Не то, чтобы каждый шорох заставлял его сердце то бесперебойно колотиться, то подозрительно замирать. Пугали его люди. Особенно люди, чья физическая сила в несколько раз превосходила его собственную. У мальчишки были проблемы в семье, но никому он о них не рассказывал. Опасался. Опасался, что отец обо всем узнает и выпорет его до потемнения с плясом звездочек в глазах, до путаницы в голове, до пика, когда любая другая неприятность казалась бы лишь грязью под ногтем. Опять. В который раз. Он не привык. Он был неженкой. Треклятым неженкой, хотевшим лишь любви и понимания — хоть самой мизерной толики простого человеческого уважения. Он мечтал о том, чтобы родители хоть раз похвалили его, а не упрекали в том, что он «мог бы и лучше». Он мечтал об избавлении от кредо «позорища семьи», о существовании которого, однако, никто, кроме ее членов и догадываться не мог.       — Все в порядке? — в этот раз голос Эда звучал обеспокоенно; Жоффруа почувствовал, как его опорой стала сильная рука — встать прямо и не расшатываться сразу стало легче. Во взгляде пострадавшего не было ни тени благодарности — все те же испуг и презрение. Жоффруа принял этот милосердный жест как данность: накосячил — исправляй. Да и боль Эд все равно не унял, так что небольшой должок на его душе висеть остался.       — Нет. Все не в порядке.       — Я не хотел! Это вышло случайно, правда! — все это звучало как придуманные на ходу отмазки, но Жоффруа почему-то почувствовал в словах хулигана искренность. Он знал, что Эд иначе поступать просто не может — вполне возможно, что и в тот момент он совсем и не лукавил.       — Забудем, — избегая очередной ссоры прошептал он, в очередной раз прощупывая через рубашку больное место, на котором уже проступал синеющий кровоподтек.       — Клево! — Эд подпрыгнул на месте. — Спасибо, чудик! — и якобы «по привычке» потрепал Жоффруа по макушке, взбивая в бесформенное гнездо идеальную укладку.       — Эй! — теперь блондин не трясся от страха, а возмущенно хмурил брови: бесцеремонно отодрав руку обидчика от взъерошенной копны, он принялся осыпать его градом ругательств.       Но Эд пропускал их мимо ушей, лишь по-дурашливому широко улыбаясь и покручивая пальцем у виска. Ему хотелось опять ударить Жоффруа, но какая-то неведомая сила помешала ему вновь поднять кулак и прекратить эту построенную на нецензурщине речь.       — Выговорился?       — Ага.       — Клево!

***

      Жоффруа любил Эда: любил его неряшливость, любил его черствость, любил даже его желание набить морды всем и каждому. И Эд наверняка знал о его чувствах, просто не знал, как на это реагировать. Единственное, что он мог сделать — это осуществить в некотором роде «помилование» и подавить навязчивое желание превратить изящное личико в налитый кровью паяльник, точно такой же, как у всех, кто когда-либо осмеливался перейти ему дорогу. Всеобщее понимание чувства любви было ему чуждо.

***

      За вычищенным до блеска автомобильным стеклом царил совершенно иной мир, полный убогой суеты и безнадежной спешки. Но внутри у Жоффруа царил абсолютный покой: он мечтательно вздохнул и вновь почувствовал, как вскосмаченный мальчишка безжалостно, но в то же время ласково треплет его волосы.