Сладкий яд

Он помнил, как это случилось просто в мельчайших подробностях, хотя обычно не утруждал себя запоминанием всех этих несчастных драконов по лицам и именам! Но её стоило запомнить. Это случилось вскоре после того, как Листокрылы и Шелкопряды улетели из Джунглей, оставив континент ему, тех, которые превратились в обычных марионеток, можно было уже не считать! Оставалось только убедиться, что они действительно ушли, что те кто остался, будет отловлены и отравлены в ближайшие дн и осмотреть свои старые владения, вернее, теперь уже новые - эти несчастные драконы слишком много здесь поменяли за пять тысяч лет! А потом он нашёл её в гнездышке - пытающуюся переползти через бортик, отгоняющую от себя всех, пугающую непентесы и отчаянно вопящую - Лоснака!!! Свечок!!! Шмель, Шмель, Шмель!!! Генерала Беладонну, в теле которой он пришёл проверить источник этих воплей, она укусила за палец. Маленькая чёрная ядожалиха с жёлтыми полосками на теле и зелёными глазами, которую он никак не мог подчинить, видимо, её яйцо Оса пропустила. Швырнув её обратно в гнездо, он достаточно быстро решил её судьбу. Эта мелочь все равно не имеет своих родителей, а в няньки он не нанимался, нечего ещё и с ней возиться! От двух дней голодовки она не сдохнет, а потом он просто скормит её венериной мухоловке или непентесу, когда разберётся с остальными. Ну, может, она и не сдохла бы, но вскоре начала орать, требуя еды. А затем крик сменился диким плачем, который становился все тише и тише, таким, что от него листья в трубочку сворачивались. Он не выдержал и принялся искать в запасах куцекрылов что-то съедобное для маленького ядожала, а затем она, сидя в деревянной загородке, куда он её перетащил, уминала кусок манго и с улыбкой смотрела на него, возможно, потому что на этот раз он использовал того огненного шелкопряда. - Син! - пискнула она, схватив его за лапу - попробуй к ним привыкнуть даже за пять тысяч лет! - Где Лоснака? Только Росянки ему тут и не хватало! Бросила тебя твоя Лоснака, не захотела лишний груз нести! И вообще, она уже второй день изводит ему нервы, её пора уже зарезать и скормить мухоловкам! Несколько раз он подходил к ней с ножом с лапах, доставая его из ножен и даже заносил над маленькой головой с жёлтыми полосками и такими смешными веснушками на щеках. И каждый раз она поднимала на него свои круглые глаза, словно два маленьких зелёных листик и спрашивала: - Ты принёс мне подарок? И каждый раз он так и не опускал лапу, и, оставив нож, отдавал ножны в лапы маленькой ядожалихи, а когда они надоедали ей, и она засыпала на куче листьев, забирал обратно. Это продолжалось несколько месяцев, пока он не наткнулся на эту паразитку разгуливающей по верхнему ярусу дворца. Она выбралась из загона сама, перепорхнув или перепрыгнув через бортик. Она выросла. Нет, он все ещё собирался её зарезать! Только когда она вырастет, станет крупнее, и ею можно будет накормить большее растение. Как-нибудь потом. У шелкопряда по имени Синь появились новые обязанности. Теперь с утра до ночи он работал нянькой для мелкого недоразумения, которое уже доросло по размерам до мелкого непентеса и медленно, но верно приближалась к росту молодой росянки. Почему-то, именно он нравился малышке больше всего, она никогда его не кусала, ползала по нему, что-то лепетала и играла с ним. Он и не знал, почему помнит все это. Пока не обнаружил себя в его теле, сидящим в манеже и обнимающим Шмель. - Ты хоть знаешь, кто я?! - не выдержал он, когда малявка, пискнув, обняла его лапками за шею. - Знаю! Ты - хороший! Его никто не называл хорошим. Никогда. Даже те, кого он кормил драконами, просто были банально ему благодарны, а Боярышник... Он всю жизнь издевался, дурачил, злился, прятался или повелевал. И он так и не снял малышку со своей шеи. Шмель росла. Она уже не сидела в своём манеже, ей хотелось бегать по дворцу. Хотелось играть, хотелось исследовать все вокруг. Он приносил ей из джунглей камешки и резные веточки, а если видел в облике дракона новый, интересный предмет, то сразу приказываю нести его домой. И Шмель смеялась, обнимая букеты цветов, которые он приносил ей из леса, зарываясь маленькой, веснушчатой мордочкой прямо в чашечки цветов. Он каждый раз приходил к ней в разных обличьях, а не только в облике шелкопряда. И она узнавала его даже не по белым глазам, и не по голосу, она словно заранее знала, что к ней приходит именно он. А может быть, это было потому, что он и не оставил никого, кто был бы в своём уме на континенте. Она всегда бежала к нему, так забавно шевеля лапками и дергая крыльями, иногда путаясь в них и катясь кубарем. И он бы сам не признался - нет, это было просто глупо! - что он и сам хочет услышать этот весёлый вопль и любит детский голос. - И-ино-ра-зум!!! Он позволяет ей называть себя тем именем, которая придумала та листокрылая, Ива. Все равно она должна как-нибудь его называть. Шмель уже говорит, не картавя слова. Шелкопряды и листокрылы покорно красят пол во дворце, лакируя его так, чтобы на нем не осталось ни царапины, ни щелочки, ни щепочки. Потому что сегодня утром он нашёл Шмель плачущей в своём гнезде и пытающейся вынуть из маленькой лапки длинную занозу. Больше она никогда не уколется, не будет бояться ходить по этому старому полу, потому что он позаботится об этом. Больше ей не будет больно. Он гоняет от баобаба всех животных, а тех, до кого добираются драконы, травит, и Шмель играет с обезьянками, которые теперь покорно позволяют тискать себя и обнимать. Шмель больше не плачет, она смеётся. Но все равно каждую ночь она зовет его. - Иноразум! Она смотрит на него огромными, круглыми глазами, как зелёные звезды. - Иноразум, мне страшно! И он, опять в облике листокрыла, покорно устраивается рядом и обнимает её, укрывая крыльями, пока малышка, обняв его своими крохотными  лапками, засыпает под одеялом у него на руках. Теперь он знает сказки и рассказывает их Шмель, пока она тихо улыбается. А потом он начинает рассказывать их сам. Потому что все сказки Шмель уже знает. Растениям не нужно спать. Растения не боятся монстров, которые сидят в тёмном углу и могут вылезти оттуда и съесть тебя. Но он все равно каждую ночь проходит по всей комнате с лампой и гоняет злых чудовищ так, чтобы это видела Шмель. Тебя не тронет ни один монстр... Спи спокойно. И он не замечает, как однажды сам засыпает в углу с лампой, охраняя сон Шмель. А потом, через два года она вдруг исчезла. Её не было ни в одной из комнат дворца, даже на крыше, с которой она так любила смотреть на звезды. И это могло означать только одно. Он искал её через весь улей, на всем континенте не было живого существа, которое не разыскивало бы маленькую Шмель, эту несчастную крошку с жёлтыми полосками и веснушками на щеках! И нашёл. Он был прав. Малышка больше не могла сидеть взаперти. Ещё не зная ни их лицевой стороны, ни их изнанки, Шмель любила джунгли. Она любила их больше, чем сказки, больше, чем игры, больше, чем яркие камешки. И, не зная обо всем, что могло с ней случиться, она отправилась исследовать их. И едва не свалилась в непентес. Он и не помнил, когда на кого-либо так злился, кажется, это было даже до того, как появились эти драконы. Несчасное растение было разорвано, располосовано на куски, а когда от него осталась только зелёная кашица, он призвал Синя и велел сжечь даже это водянистое месиво до золы. Шмель смотрела на казнь молча, лишь иногда закрывая глазки, пока он, отдавая драконам приказы, успокаивал её, укачивая на руках. А потом она внезапно спросила: - Почему мне нельзя гулять? С тех пор он больше не мог держать её взаперти. Не мог оставить там, за стенами и не выпустить в мир, который был и её. Но не мог - какая безответственность, все драконы рано или поздно подыхают! - не мог потерять её! Не мог больше никогда не увидеть этих глаз, эту улыбку, не услышать звонкий смех. С тех пор Шмель гуляла по лесу в сопровождении двух листокрылов или шелкопрядов, а на лапке у неё был яркий, шёлковый браслет, который он сам сплел для неё, чтобы все растения в лесу узнавали её. Если хоть один из них попробует тронуть Шмель, это будет его последний час. Он переселялся то в ядожалов, то в листокрылов, и даже в шелкопрядов, которые почти все были бесполезны. Почти - все, кроме того огнепряда, которого он подчинил в самом начале. Иногда он хотел узнать, откуда она. Маленький дракончик, который уже дорос взрослому до плеча. Но это означало потерять её, её кому-то отдав. Как можно было бросить её?! Шмель учится летать, неуклюже трепыхая четырьмя крылышками, она дрожит на краю ветки, а он сидит внизу, на этот раз в облике ядожала, вспоминая, как летают эти драконы. Он шёпотом рассказывает, как махать крыльями, как не упасть, и как в них не запутаться. Шмель прыгает, кивая головой, а затем, на какое-то время зависнув в воздухе, летит вниз, и он опять ловит её у самой земли. - У меня не получается, Иноразум!!! И он снова шепчет ей на ухо, обнимая её и прижимая к груди - и вот смех, ей нравится, как бьётся сердце, как течёт сок внутри стебля! У неё обязательно получится. И она полетит выше крон, до самых звёзд. Рано или поздно она вырастет. Она вырастет во взрослого дракона, но на него все так же будут смотреть весёлые зелёные глаза, и он сможет обнять её за плечи, а на щеках у неё останутся веснушки. Он приносит ей мясо, которое сам убил на охоте - ну как убил, просто утопил в речке. В три года пора начинать есть мясо. А Шмель откладывает его и смотрит прямо в глаза. - Мне не нравится, Иноразум. Я не хочу есть другое мясо. Даже если они были не такие как я. Она понимает... Она понимает, что он - не один дракон, и даже не толпа. Она словно знала это с самого начала и никогда не боялась. И он решается. Он ведёт её в Сердце Джунглей, где прячется сам, сокрытый от чужих глаз, уже много веков. И Шмель осторожно обнимает маленькое, бурое семечко, и он впервые чувствует её лапки сам. Не в теле Беладонны или Синя, а сам. И он не хочет признаваться, но это приятно. Приятно, когда тебя обнимают. Он больше не ждёт армию с другого континента и не ставит дозорных. Они прилетят сами, в свое время, а пока он может просто жить. Проверять Ульи и управлять тысячами драконов, всеми, кроме одной, которая сейчас шепчет ему на ухо о своих приключениях, пока он, в теле листокрыла, слушает её. Он слушает, как она смеётся, смотрит, как она играет с резными фигурками и по ночам разглядывает звезды. Он не потеряет её, больше никогда. Потому что есть лишь одно существо, которое по-настоящему ему дорого. Шмель скачет по ветвям, улыбается и машет ему оттуда. Она машет крыльями, срывает цветы и приносит ему, со смехом надевая ему на рога. Она готова часами наблюдать за тем, как лягушка скачет по дереву или мухоловки раскрывают листья. Он улыбается ей в ответ, и все равно, в чьём он теле - листокрыл, шелкопряд или вообще ядожал. И она любит его, даже зная, кто он. Она смеётся и обнимает его, а по вечерам он рассказывает ей сказки, и она засыпает в своём гнездышке, укрытая одеялом. Теперь это их континент, он принадлежит им двоим - и он найдёт способ продлить её жизнь, насколько, чтобы она могла жить ещё тысячу лет. Он найдёт нужные соки, которые остановят старость и которые вылечат отравление или болезнь, ведь если есть растение, способное подчинять себе, то должны найтись и такие. И через много лет, когда изгнанные с континента драконы вернутся домой, и зелёная листокрылая с золотыми чешуйками будет осторожно пробираться по лесу вместе с золотым ядожалом, их встретит чёрная дракониха с жёлтыми полосками и с копьем в лапах, с чистыми зелёными глазами без малейшей искры белизны, и она набросится на них из кустов и с оружием будет защищать его и тот мир, в котором росла. А потом, когда вражеский отряд будет перебит, и на земле останутся только мёртвые тела и пятна драконьей крови, черно-золотая дракониха свернется клубком в Сердце Джунглей, тихо плача и обнимая лапами светло-коричневое, украшенное резьбой семечко, пока он в обличье очередного листокрыла будет промывать её раны и так же тихо утешать, обняв крыльями за плечи.