Нужна такая малость

      Почему она так по-детски наивно полагала, что смерть — это пустота? Что потеря любимого человека образует какую-то зияющую дыру в груди? Но ведь так писали во всех романах, а настоящая смерть затрагивала ее лишь косвенно, откуда-то издалека. Она ее не понимала. Оказалось, что смерть — это сгусток боли, страха, вины, разочарования и злости, застревающий где-то в горле, разрастающийся и отравляющий все внутри, парализующий сердце и легкие.       А вокруг ребер затягиваются железные обручи. И кажется, что ты разучился дышать, а сердце — биться. В ушах шумит, а в голове набатом только одно — горькое непринятие, которое уничтожает все светлые воспоминания, всю радость. Даже поцелуй дементора уже не выглядел чем-то до холода по коже ужасающим. Что может быть хуже потери?       Гермиона видела слепящие вспышки колдокамер. Мимо проносились вопросы журналистов, не пробивающиеся сквозь толщу горя, поглотившего ее. Но наверняка они не говорили ничего, что могло бы помочь группе детей, которая, поддалась глупости и поверила в собственную непобедимость, разбив свой мир вдребезги, загнав осколки глубоко под кожу. Гуляя по венам, они, наверное, когда-то должны были их перерезать, выпуская наружу бордовую чуть пульсирующую кровь. Вот и вся жизнь. Вот и все, что ей движет.       Впереди она видела Гарри, на плече которого лежала ладонь Дамблдора. Что это? Поддержка? Защита? Раны внутри, казалось, еще сильнее закровоточили. В груди все изнывало и болело, тонуло в чем-то вязком и липком, захлебываясь слезами, которые, даже полностью заливая лицо, не могли найти себе выход. И теперь они смешивались с едкой злостью. Яростью, накрывающей пеленой, яростью, какой она еще не испытывала, заставляющей израненные, безвольно опущенные вниз руки подрагивать.       Хотелось закрыть глаза, потому что, кроме яркого света, ничего не было видно, и громко закричать, чтобы окуляры чертовых камер лопнули от этого крика, как и очки-половинки директора. Чтобы поняли, чтобы просто оставили наедине со своим душащим одиночеством. Какой же глупый этот мир! Тот, кто заслуживал самой лучшей жизни, умер, исчез, оставив после себя только последнюю улыбку и последний вздох.       Это было мучительно снова и снова видеть его, падающего в объятья туманных завес арки. Снова слышать и ловить каждой своей клеткой этот его выдох, который она услышала даже за вспышками заклятий и безумным хохотом этой дряни. Снова вспоминать его улыбку, такую до боли красивую, такую до боли родную. Крик Гарри словно пробил в груди брешь, оставив в ней только причиняющие страдания воспоминания и не оставляя места для новой жизни.       Тогда ее затопило этой агонией. Что-то в ней надорвалось, умерло. И единственное, чего она так просила у тоже еле сдерживающей всхлипы Тонкс, оставить ее здесь. Лежащей на этих холодных каменных плитах, утонувшей в нахлынувшей скорби. Она не думала, что то, что так мучительно расцветало в ней последний год, оказывается, так боится смерти, цепляясь длинными шипами за душу, терзая и ее тоже.       Она забыла, что то, что однажды озаряет всю твою жизнь, может стремительно погаснуть в ночи, скрывшись за тучами. Ничего вокруг не осталось. Он забрал с собой все. И Гермиона чувствовала себя раздетой догола, уязвимой, сломанной, готовой рассыпаться при любом касании. Она погасла и заледенела от заволакивающих слез. А то, что когда-то было Гермионой Грейнджер, истошно крича, таяло и пряталось, забиваясь в угол, сворачиваясь в клубок. И внутри тоже стало холодно. Даже приятного дыма погасшей жизни не осталось.       Мир выскочил из пазов и несся в уже не такую страшную темноту. Не было ни времени, ни пространства. Только с каждой секундой все больше боли.       Боже, вернись! Пожалуйста, вернись…       Ты не знал, ты не догадывался, что я бываю такой глупой. Я сама не ожидала, что смогу стать такой живой, такой любящей до щемящей нежности. Я молчала и терпела. Трепетала от каждого простого взгляда. Я рыдала и страдала, моля кого-то о помощи. Но я готова всю жизнь изнывать от этого чувства, пугаясь всего и боясь замучить и тебя тоже в этом запутанном и непонятном ощущении, а, возможно, и слишком наивном и пустом для тебя.       Лишь бы снова иметь возможность видеть тебя. Просто видеть. Замечать каждую улыбку, каждый жест, каждое случайное, ничего не значащее прикосновение. Ты не знал. И сейчас не знаешь, как горько заставляешь страдать. Как теперь продолжать жить? Как не задохнуться от этой скорби? Я не справлюсь. Ты ошибся, называя меня сильной. Вернись…       Бешенный водоворот остановился, занеся все ее существо куда-то далеко в сознание. Там было тихо, словно в вакууме, все вокруг было навсегда застывшим, замершим. Но спокойнее и легче здесь не было. Это непонятное ощущение пугало и давило ожиданием какого-то непредвиденного удара. Ничтожной и потерянной чувствовала себя Гермиона в этом непонятном мирке в ее голове.       Но сквозь эту абсолютную изоляцию пробился какой-то звук, и затем девушка почувствовала чью-то руку на своем плече. Легкую, едва ощутимую. Хотя на самом деле, этим касанием ее как будто резко сбросили в холодную и бурлящую горную реку. С такой силой все снова нахлынуло. Грейнджер быстро заморгала, смачивая ресницы и пытаясь нащупать связь с реальным миром.       Руки ощутили странное жжение, и взгляд опустился на побелевшие костяшки пальцев, сжимавших стакан с варевом, похожим на чай. Затем Гермиона вспомнила о голосе и наконец стала чувствовать чужое присутствие и чужие взгляды, под которыми хотелось забиться под кровать, на которой сидела, скукожившись до размеров тихого серого мышонка. — Гермиона, — снова раздалось ее имя, и девушка посмотрела туда, откуда оно прозвучало.       Рядом стояла Макгонагалл с опущенными вниз уголками губ и с глазами, полными жалости, тревоги. И эмоции эти все больше усиливались, когда она смогла прочитать на лице ученицы пугающую растерянность, усталость в купе с бледностью, потрясение и глубоким отпечатком легшую печаль. — Тебе нужно выпить это, — тихо произнесла мадам Помфри, расположившаяся возле слепяще белой, как и все в лазарете, ширмы (теперь Гермиона увидела).       И снова жалость, и снова беспокойство. Грейнджер уже тошнило от этого внимания, от этого избытка эмоций, от которого хотелось закрыться, потому что в душе и так все было переломано и разрушено. Вновь она посмотрела на напиток в руках, и комок подошел к горлу. Девушка вперила взгляд в пол, который единственно не отвращал своей белизной.       Стакан аккуратно изъяли из ее плотно сжатых ладоней, а саму ее уложили на подушки и задрали одеяло до подбородка. Она еле унимала дрожь от охватившего ее озноба, и потому не сопротивлялась, мысленно желая, чтобы только погасили свет и ушли. — Крепкий сон, им всем необходим хороший отдых, — с тяжелым выдохом прошептала медсестра, скорее всего, чтобы успокоить Минерву.       Послышались тихие удаляющиеся шаги, и нахлынула долгожданная темнота, рассеивающаяся лишь фитильной лампой, расположившейся на соседней тумбе. И стало кругом очень тихо, глухо, только слегка было слышно чужое дыхание. Она лежала так сколько-то, не шевелясь и наблюдая за тенями, пляшущими на стенах. Знобить перестало, но теперь кинуло в жар, пришлось отбросить одеяло, смяв его в огромный комок в ногах.       Гермиона лежала на спине, остервенело цепляясь за ткань ночной рубашки на животе. Казалось, что если отпустит, то пропадет окончательно и бесповоротно. А втирающиеся в подушечки пальцев переплетенные нити дарили ощущение реальности происходящего. Она глядела на высокий сводчатый потолок, почему-то вспоминая облезлый и с пятнами сырости потолок на Гриммо. Тогда она вроде бы вторую ночь не спала, проглатывая соленые слезы, и пересчитывала снова и снова места, где облезла краска.       Комната в том доме знала ее лучше всех, потому что видела очень многое. Возможно, даже жалела, когда, договариваясь с половицами, предупреждала о незваных гостях. Она стала самым родным местом, несмотря на то, сколько терзаний ее постигало именно в ней. И сейчас Грейнджер очень скучала по запаху того белья, по выцветшему ковру и даже хлипким половицам и измызганному потолку.       Все тело как будто пылало, наверное, стоило позвать кого-то. Но лихорадочный жар приводил ее в чувства и давал на себе сконцентрироваться, чтобы не затеряться. Пусть с каждой минутой и становилось все невыносимей его терпеть. Послышался стук дождя по стеклу. И это придало сил, чтобы подняться с постели и, пошатываясь, обжигая холодом голые ступни, подойти к окну мимо закрытых такими же ширмами кроватей. Гермиона знала, кто там лежит, и знала, что внутри у них так же паршиво (хотя, вряд ли настолько). Особенно тоской веяло от пациента, расположившегося в самом углу лазарета.       Девушка оперлась о каменную стену плечом, потому что ноги в коленях подгибались, и руки почти не поднимались, подрагивая. Все небо было покрыто тучами, которые разрывались с громом, выпуская тонны воды. Быть может, они тоже скорбели, сообщая каждому о том, что в эту ночь погибло все хорошее.       Гермиона приложилась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как наперегонки стекали вниз капли, сталкиваясь и срываясь с окна. Одиночество и боль стянули железными проржавевшими скрепами сердце. Плечи напряглись, сдерживая рвущиеся наружу всхлипы и рыдания. Слезы скатывались по ее лицу и, словно подражая каплям дождя, тоже срывались куда-то вниз.

***

      Семь месяцев уже прошло. Семь месяцев всхлипов в подушку по ночам и натянутых улыбок днем. По началу каждое утро, отрывая себя от постели, она говорила себе: «Завтра будет лучше». И эта фраза помогала встать и проживать еще несколько мучительных часов. Но мантра эта не имела свойства сбываться, и становилось только хуже.       Летом Гермиона разругалась с родителями, которые наотрез отказывались отпускать ее в Хогвартс, в котором каждый год происходило что-то смертельно опасное. Но даже не это стало спичкой в цистерне с керосином. — Ты рисковала своей жизнью ради какого-то беглого преступника! Это самое глупое, что ты только могла сделать! С этим должны разбираться уполномоченные лица, а не школьники!       В момент, когда Грейнджер услышала эти слова от собственной матери, наверное, и укрепил в ней убежденность, что ее не поймут. Никто из них. Помнится, у нее перед глазами встала белая пелена, состоящая из слез и гнева, и она сильно кричала. Что-то про Сириуса, про Гарри, про Волан-де-морта. И когда все, что копилось в ней на протяжении этого времени, выплеснулось жгучей кислотой, она увидела жавшихся друг к другу испуганных родителей посреди раскуроченной гостиной. Все шкафы открылись, стеклянные дверцы лежали осколками в груде разбитой посуды и разорванных книг.       Отвращение и злость на саму себя наполнили ее до краев. Она все сломала, все, что у нее еще оставалось. Она, чуть дыша, кинула «простите» и убежала в свою комнату. Впервые дома было настолько тихо, настолько пусто и настолько одиноко. На следующий же день она написала Рону и вечером уже была в Норе, с расстроенной улыбкой рассказывающая, что родителям пришлось уехать по работе до конца лета. Только через неделю мама написала неловкое письмо с предложением вернуться домой перед отъездом в школу, но лишь получила сухую отписку с отказом, которую Гермиона переписывала пятнадцать раз.       Она пыталась заняться учебой под издевательские смешки близнецов и Рона, надеясь, что это поможет ей отвлечься. Но домашнее задание быстро закончилось, и книги, взятые с собой, перечитывались по второму разу. А потом приехал Гарри. И смотря на его остекленевшие глаза, девушка поняла еще кое-что — что бы она не делала, легче не станет. Она смотрела на Поттера и тяготилась чувством вины перед ним, абсолютно необъективным, но таким ощутимым. Ей казалось, что повсюду на нее направлены осуждающие взгляды. Весь прошлый год она поддавалась паранойе, что все вокруг догадались, что она влюблена в крестного отца Гарри, но теперь чувство это стало только в два раза сильнее.       Стоя на платформе возле поезда в Хогвартс, Гермиона думала над тем, а не бросить ли все и не уйти прямо сейчас. Куда-нибудь, лишь бы ни здесь, ни в школе, ни с этими людьми. Но осознав, насколько жалко, должно быть, выглядят такие ее мысли, она улыбнулась в ответ на колкую шутку Фреда о нетерпении Грейнджер засесть за учебники и пошла в сторону вагона на перевес с чемоданами.       Идеи побега не раз посещали ее после приезда в Хогвартс, но уходили ни с чем. Она действительно засела за учебники, сначала за обычные, а потом за темномагические, пугаясь себя самой. В библиотеке она была практически все утро до учебы и весь вечер после нее. Периодически ругалась с Джинни, пытающейся вытащить чахнувшую ее на свет, отшучивалась о своем настроении, перед Гарри делала вид, что все у нее в порядке.       Все чаще она не замечала, как оказывалась в кресле в кабинете Макгонагалл с кружкой чего-то горячего (наверняка с добавлением какой-то настойки), выслушивала ее слезные просьбы о том, что нужно продолжать жить, нужно смириться и осознать, нужно взять себя в руки. Потом неслись рекомендации по здоровью от мадам Помфри, которая вручала ей кучу склянок и порошков от нервов, для хорошего сна, бодрости. Много всего, Гермиона не особо вчитывалась, забрасывая это добро на дно чемодана.       Со временем она научилась искусно лгать, так, чтобы ей верили. И, когда она увидела, как после матча по квиддичу Браун и Рон мерзко целовались, не составило труда обратить свой гнев в слезы, якобы, ревности. Как они могли так быстро забыть? Почему позволили себе перешагнуть? Она была так зла, прижимаясь к руке Гарри, мысленно прося у него прощения за всю ту ложь, которой он безропотно верил. Ведь она же его подруга, ведь она же никогда его не обманет. Он точно уж не заслужил такой подлости, тем более от нее, но сделать она ничего уже не могла. Вся жизнь теперь шла по наклонной.       Время шло, ее оставили в покое, только Поттер продолжал с сожалением смотреть в сторону Гермионы, когда видел Рона и Лаванду. Грейнджер все также продолжала ссориться с Джинни, которая единственная не купилась на ее обман. Младшая Уизли то отчаянно ругалась, то в слезах умоляла, то шантажировала тем, что пойдет к декану или Гарри. Но девушка каждый раз выслушивала ее и отвечала одно и то же: — Я справлюсь сама.       Она знала, что крики Джинни не заставят ее расцвести, словно майский цветок, и с радостной улыбкой сказать о том, как прекрасен мир, пусть в нем больше и нет его. Слезы подруги лишь чуть больше бесили сердце. А шантаж был беспочвенен, потому что Гарри было сложно, и Уизли не хотела портить ему жизнь еще больше, а Макгонагалл ничего не сможет сделать, если ей все рассказать. Как и всегда. Гермиона знала это и осознанно продолжала выкапывать себе яму.       Теперь ее девизом было: «Тебя не поймут, и легче тебе не станет». А потому, какая разница, что делаешь со своей жизнью, так? И девушка с головой окунулась в мир темных обрядов и зелий, направленных лишь на одно — возвращение самого дорогого. Вернуть Сириуса стало навязчивой, нездоровой, но полной надежды мыслью. Но озарения, легкой вспышки радости хватило ненадолго. Чем больше она искала, тем больше теряла себя, тем больше погрязала в пучине отчаяния, которое старательно игнорировала. Она давно осознала его смерть, но это не значило, что она когда-либо сможет с ней смириться.       Семь месяцев уже прошло. Завтра Рождество, и душу терзали еще совсем молодые, но такие израненные воспоминания о прошлогоднем празднике на площади Гриммо. Но Гермиона улыбалась, заставляя себя сидеть в купе вместе с Джинни и Полумной, обсуждая купленные подарки и делая вид, что предвкушает веселые праздники. Она даже поддалась уговорам Уизли и согласилась пойти к мальчикам. В конце концов, провести время с Гарри не было такой уж плохой идеей, из-за ссоры с Роном они не могли так часто общаться. Хотя для нее и было определенным плюсом — не пересекаться с другом, она скучала и желала его поддержки, пусть и корила себя за эгоизм.       Но подойдя к дверям и увидев на стекле омерзительное сердце с вензелями «Р+Л», она до боли сжала ладони в кулаки и прошла мимо, словно и не собиралась провести время с друзьями. Она была готова поклясться, что Гарри проводил ее извиняющимся и заботливым взглядом, а потом уничтожающим глянул на Рона. А тот наверняка буркнул, что он тут ни при чем. Никто здесь не виноват. Только она. И с каждым часом она чувствовала это все сильнее.

***

      Нора пахла уютом. Заходя сюда с улицы шумной гурьбой, ты первым делом ощущал долгожданное тепло, исходящее от разожженного камина, затем вдыхал полной грудью эту приятную смесь ароматов выпечки, наготовленных к празднику блюд, ели, приютившейся в углу и сплошь увешенной самыми разными игрушками. Еще в легкие проникал до одури прекрасный чуть спертый запах дома. Здесь все словно отступало на второй план, все тревоги оставались за пределами несуразного, но самого лучшего жилища.       Поэтому Гермиона, растерянно замерев на пороге, слегка смутилась от того, что изначально так не хотела сюда приезжать. В холодных и равнодушных стенах Хогвартса она совсем забыла, какое спасительное действие может оказывать гостеприимная Нора. Губы ее тронула расслабленная улыбка, и девушка поняла, что, возможно, здесь она наконец-то сможет недолго отдохнуть.       Оставшееся время до застолья прошло в привычной суматохе. Все носились вверх и вниз по этажам, кричали в поисках чего-то или кого-то. Джинни даже кинула в Рона туфлей за то, что сбросил на пол ее выглаженное платье (хотя он клялся ей, что не специально). Близнецы возились с фейерверками, которые собирались запускать после полуночи, а Гарри помогал мистеру Уизли с гирляндами, которые, итак, уже были на каждом квадратном метре, освещая мириадами разноцветных огоньков все помещение.       Гермиона же с трогательной улыбкой наблюдала за всем этим сумасшедшим действом, дорезая последние ингредиенты для блюда Молли. Женщина то и дело порывалась усадить ее в кресло, потому что уж больно нездорово и хрупко та выглядела. Но за тарелками с нарезками, салатами и сверкающими бокалами девушка пряталась от подруги, которая пообещала силком натянуть на нее пресловутое праздничное платье.       Рождественский ужин отпечатался в памяти Грейнджер веселыми шутками, непринужденными разговорами. Все кругом болтали между собой, просили передавать те или иные блюда. Нет-нет, гриффиндорке незаметно подкладывали лишние порции. Только бы не сдуло от легкого сквозняка! Каждая пылинка в воздухе была пропитана этой атмосферой счастья, пронзаемой любящими взглядами. От чего вдруг Гермионе стало опять очень тоскливо, даже уголки губ вмиг опустились впервые за вечер.       Она наблюдала за семьей Уизли уже не с печальной радостью и нежностью, а со страхом и болью. Она вдруг осознала, каким ударом будет, если кого-то из присутствующих здесь заберет подступающая война. Она сомневалась, что при таком исходе Нора не потеряет своего очарования, а блеск в глазах родных людей не погаснет навсегда. Она испуганно прикрыла веки, продолжая непроизвольно заламывать руки.       Когда большая часть закусок была поглощена, все высыпали из дома на улицу, погрязая в аномально больших сугробах. Только Гермиона изъявила желание остаться в тепле, кутаясь в отданную миссис Уизли пуховую шаль. Друзья в нетерпении недолго уговаривали ее, а мать семейства лишь поддержала ее в желании не подвергать лишний раз свое здоровье опасности. Поэтому девушка, аккуратно убирая со стола пожитки былой роскоши, складывала все в раковину, наблюдая в помутневшее окошко за остальными.       Фред и Джордж в отдалении устанавливали свои фейерверки, пока Джинни и Гарри методично закидывали огромными валунами снега бедного Рона. Мистер Уизли, видно, как и Гермиона, тихо посмеивался, стоя на крыльце, осыпаемый крупными хлопьями снега. Вскоре Молли усадила ее в кресло, придвинутое к самому камину, подала старые шерстяные носки с оленями, принадлежащие Биллу, и поочередно предлагала поесть что-то из оставшихся блюд. Но девушка лишь извинительно улыбаясь, натянула носки на замерзшие ноги, подогнув их под себя, и, сильнее кутаясь в шаль, согласилась лишь на тарелку с тарталетками.       Она откинулась на спинку старого мягкого кресла и слушала, как потрескивает огонь в поленьях, даря приятное тепло. Смотрела, как его свет играет бликами в стеклянных фигурках и шариках, висящих на кособокой размашистой ели, наблюдала за танцующими на стенах мягкими тенями. Глубоко дышала, пытаясь сохранить в себе каждый запах Норы, запомнить каждый ее уголок, чтобы потом в особенно тяжелые дни окунаться в еще одни воспоминания.       Снаружи послышались свист и взрывы от запущенного салюта. Гермиона знала наверняка, даже не смотря на небо, что близнецы постарались на славу, чтобы праздник стал памятным. Это можно было понять и по крикам ребят и дружным веселым аплодисментам, когда погасла последняя вспышка на низком искристом небе. Она опять погрузилась в свои мысли, слегка хмуря брови. Ему бы, наверное, понравилось. Он бы мог также разбираться в механизме фейерверков, украшать елку, шутить за столом и закапывать крестника в сугроб. Грейнджер съежилась, еще больше затягивая вокруг себя шаль.       Дверь в дом с шумом распахнулась, и с улицы понесло ароматом мороза и освежающим холодом. Вошли друзья, громко смеющиеся, раскрасневшиеся, со съехавшими шапками, с прилипшими комьями снега, который забился даже под свитера и сейчас неприятно касался разгоряченного тела. Наспех стянув с себя одежду, они набрали полные руки еще какой-то еды. Гарри подошел к Гермионе, присел рядом с ее креслом и осторожно тронул ее за предплечье. — Мы тут собираемся играть в карты на желание. Не хочешь с нами? — с надеждой, искрящейся в зеленых глазах, спросил Поттер.       А у девушки в очередной раз при взгляде на друга сердце сжалось в жалкий комочек. Лицо ее наполнилось необъяснимой печалью, скорбью и сожалением. Она протянула худую руку и с заботливой улыбкой потрепала волосы Гарри, пытаясь привести их хоть в маломальский порядок. Но потерпев поражение, она устало опустила руку, пряча ее за теплую ткань платка.       И юноша вдруг так явственно увидел, что подруга повзрослела. Да, она всегда была более серьезной, более вдумчивой. Но сейчас она выглядела так, будто слишком многое увидела, слишком многое испытала, слишком много перенесла страданий. И смотрела она, будто бы боясь спугнуть. Так смотрели только люди, узнавшие жизнь слишком рано и навсегда потерявшие обратную дорогу к детской непосредственности и наивности. — Прости, Гарри, — тихо произнесла она. — Я что-то устала после учебы. Я лучше еще немного погреюсь и пойду спать. — Ладно, — задумчиво всматриваясь в глаза Гермионы, ответил он. — Отдыхай. Но, если передумаешь, мы будем тебя ждать.       Девушка кивнула, отворачиваясь к камину, а Поттер аккуратно поднялся и, бросив еще один взгляд на подругу, направился в сторону кухни. Джинни поцеловала его в щеку, с нежностью взяв за руку, и сказала, что после того, как поможет маме, тоже пойдет в спальню. Гарри с сожалением улыбнулся и отправился наверх, в комнату Фреда и Джорджа. Младшая Уизли подозрительно поглядывала на Грейнджер, вытирая полотенцем тарелки, словно вот-вот хотела что-то сказать. Но все равно продолжала упорно молчать, уже принимаясь за фужеры и блюдца. — Спокойной ночи, Ма! — с улыбкой сказала она, поставив в шкаф последнюю тарелку и поцеловав уставшую, но счастливую женщину. — Сладких снов, милая!       И Джинни прошла мимо убежища Гермионы, даже не заметившей ее, тихо стала подниматься по лестнице, разминая шею и тяжело вздыхая, будто совсем скоро могло случиться что-то непоправимое.

***

      Ребята сидели тесным кругом возле стола с лежащей на нем колодой карт и фитильной лампой. С подозрением поглядывая друг на друга, они поочередно выкидывали все, начиная от шестерок, заканчивая тузами. Близнецы конечно же не смогли отказать себе в удовольствии позлить младшего брата, а потому, пока Рон поднимал свои карты с пола, Джордж хитро подмигнул Гарри. Тот, честно говоря, не особенно понял правила игры и делал все наобум, порой прислушиваясь к подсказкам друзей. Но, судя по всему, шло все как надо, потому что Рон хмурился, начиная краснеть, глядя в свой огромный веер.       Игра прерывалась веселыми шутками и подколами в сторону каждого. Старались не шуметь. Но разве можно представить себе тихую Нору? Даже сонная она сопела, хрипела, скрипела, тихо завывала и неразборчиво шептала. И в этой атмосфере Гарри перестал замечать, как друг стал накидывать ему всякую малоприятную и мало необходимую мелочевку, которая, однако, уже не помещалась в ладонях. И вот, Рон с победоносной улыбкой положил на стол пиковую даму. Фред и Джордж от досады одновременно цокнули языками и поджали губы. Поттер лишь извинительно ухмыльнулся и посмотрел на сияющего от гордости Рональда. — Итак, за мной желание! — Ой, да говори уже, шулер, — с издевательской улыбкой произнес Фред. — Гарри, иди к Джинни в комнату и возьми любую ее вещь, — самодовольно сказал Рон, откинувшись на спинку придвинутого стула. — Если ты надеешься избавиться от друга с помощью сестры, — начал Джордж. — То ничего не выйдет, — насмешливо продолжил другой близнец. — У них особые отношения. — В каком смысле? — недоуменно переспросил он.       Но братья лишь рассмеялись, а Поттер, скрывая смущение, вышел из комнаты и отправился выполнять задание. Даже за дверью все еще слышались посыпавшиеся вопросы Рона и двусмысленные россказни близнецов, что заставило Гарри тихо рассмеяться. Теперь у друга будет достаточно пищи для размышлений и весьма на долгий срок. Взяв из своего чемодана мантию-невидимку (мало ли?), он осторожно подошел к нужной двери.       Осторожно отворив ее, внимая каждому звуку, Гарри прошмыгнул в небольшую комнатку. Он бегло оглядел ее наполнение: вся левая половина была какая-то обжитая — помятая постель, джемпер на прикроватной тумбе, косметика на полке, правая же выглядела пустой и холодной. Поэтому не стоило больших умственных усилий догадаться, чья же часть комнаты находится во владении жертвы кражи ценного имущества.       Юноша в два шага оказался возле нужной кровати и осмотрел ее ближайшее окружение на наличие подходящей ценности. Он радостно улыбнулся, когда заметил выглядывавшее из-под подушки блестящее зеркальце, которое он тут же вытащил, прокрутив между пальцев, и убрал в карман штанов. Уже направившись в сторону выхода, дабы хозяйка не застукала за совершением противоправных действий и самолично не избрала жестокую меру наказания, Гарри услышал шаги на лестнице. Они были все ближе, и гриффиндорец, беззвучно поклявшись уничтожить Рона, спешно накинул на себя смятую мантию и отошел в дальний угол комнаты, принадлежавший Гермионе.       Когда ботинок наконец слился с окружением, дверь с размаху открылась, и на пороге появилась встревоженная Джинни. Она обернулась в сторону лестницы, с беспокойством глянув вниз, и закрыла дверь. Весь вид ее не давал покоя не только невидимому Гарри, но и ей самой. Она хмурилась и прокручивала на руке кольцо, все больше бледнея. Но видимо какая-то мысль заставила ее прийти в себя. Девушка стремительно кинулась к кровати Гермионы, заставив напряженного Поттера осторожно отодвинуться еще дальше.       Уизли вытащила чемодан подруги, резко открыла его, откинула крышку и уже без тени сомнения начала рыться в ее вещах. Одежда, книги, какие-то склянки, перья — все это, аккуратно уложенное педантичной Грейнджер, успешно превращалось в отвратительную неразбериху. Наконец она вытащила учебник по травологии и обреченно откинулась на тумбу, впившуюся в ее спину деревянными ручками. Джинни направила на книгу палочку, и та начала выцветать и покрываться пятнами непонятного происхождения, становясь чем-то болотным и молящим отправить его на помойку.       Девушка резко поднялась на ноги, с силой пнула чемодан, вываливший из себя добрую половину вещей. Она тяжело дышала, шагая по комнате вдоль и поперек, ни на секунду не ослабляя душащей хватки на непонятной книге. Она металась от злости до отчаянного смятения. Она ждала. Джинни, резко обернувшись от звука открывающейся двери, посмотрела на вошедшую Гермиону. Грейнджер остановилась, ссутулившись и опустив взгляд в пол. И лишь через секунду, заправляя растрепавшуюся прядь, она заметила подругу. Вздрогнув, она приоткрыла рот, видимо желая что-то спросить. Но слова так и не соскользнули с языка.       Она бросила взгляд в сторону своей кровати и снова посмотрела на Джинни, в сердце которой закачивали жалость, но делали из нее рвущую все изнутри злость. Растерянность и недоумение сменились на лице Гермионы ужасом, когда она увидела зеленую обложку в руке стоявшей напротив девушки. На бледном худом лице еще сильнее очертились скулы, а в огромных карих глазах неистово бился страх. Надтреснувшим голосом она произнесла: — Отдай. — Точно такую же книгу я спрятала там, где бы ты ее не нашла, — яростно, но не менее испуганно, заговорила Джинни. — Ты обещала мне, что ты прекратишь. — Мне не… — Не нужна чужая помощь? Не нужна моя поддержка? — девушка прерывисто набрала в легкие воздух, качая головой. — Посмотри на себя. Посмотри! Я тебя не знаю, Гермиона Грейнджер. Прежняя Гермиона не стала бы таиться от лучших друзей, она не стала бы заниматься темной магией, оккультизмом. Она бы взяла себя в руки, она бы со всем справилась, а не закапывала себя в такую яму, из которой уже не выбраться. — Это уже не важно, — хрипло ответила она, впиваясь ногтями в ладони и тихо впадая в отчаяние. — Это важно! — всхлипнула Джинни, пытаясь поймать взгляд девушки. — Потому что ты осталась жива, ты, Гарри и все остальные. Потому что ты не можешь так легкомысленно относиться к своей жизни. Потому еще одного чертова обряда из этого рассадника мерзости хватит, чтобы прикончить тебя! Ты уже даже руки поднять толком не можешь. Не думай, что я не замечаю и что верю в твою усталость от учебы. — Я все контролирую. — Хватит! — зло возразила Уизли. — Ты ничего не контролируешь и в конце концов окажешься на кладбище, только не в качестве посетителя. Вот только я этого не допущу.       Гермиона растеряно взглянула на полную искусственной решительности Джинни, пытаясь понять, о чем именно она говорит. — Я расскажу все сейчас же, — голос ее так не кстати дрогнул. — Неужели? — и то, как было это сказано, заставляло отступить и разрыдаться от безысходности. — И что же ты им всем скажешь? Что я не могу пережить прошлогодний ужас, что я почти не сплю, не принимаю лекарства Помфри, что учеба меня совсем не интересует, как и мое здоровье, что я всем лгу. О своем состоянии, о своих мыслях, о влюбленности в Рона. И все это, чтобы меня оставили в покое. И единственное мое желание — это вернуть его. — Я расскажу, что ты любишь Сириуса, — поморщившись, в отчаянии произнесла Джинни.       На Гермиону словно обрушилась груда камней, придавившая ее к сырой земле, переломавшая кости, которые проехали внутренности. Хотелось стонать раненным животным. Хотелось больше не дышать. Все, что нас не убивает, делает нас ничтожнее. — Иди, — ответила она, внутри все рвало, терзало и болело. — И мы вместе посмотрим на их лица. На лицо твоей мамы, Рона, Ремуса. И Гарри. Они никогда не смогут понять. — С чего ты взяла? — беспомощно спросила Джинни. — С того, что даже ты не понимаешь, — Гермиона закусила губу, закрывая глаза и чувствуя, как по щекам скатываются холодные слезы. — Ты думаешь, я схожу с ума, что не осознаю его смерть. Но это не так. Я просто не могу его отпустить. Я не могу. Я не могу так жить. Поэтому ищу способы вернуть его, хоть я и знаю, что это заведомо проигрыш. Это такая боль, Джинни, знать, что, когда он был жив, я была такой трусливой. Лучше бы я жалела о том, что случилось, чем о том, что уже не сможет случиться никогда. Я не знаю, как мне с этим справиться, я не знаю, как это пережить. И, может быть, умереть от какого-то обряда — не самый худший вариант. Это невыносимо, Джинни, невыносимо чувствовать все это.       Гермиона сотрясалась в рыданиях, захлебываясь слезами. С каждым вдохом как будто все внутри разрасталось. Сердце ныло и кричало. Накрывало агонией, и так хотелось, чтобы уже навсегда. Чтобы больше не чувствовать переломанные кости и проткнутые легкие. Чтобы смотреть остекленевшим взглядом в потолок. Чтобы даже слезы высохли. Чтобы стало тихо. Она посмотрела на напуганную и плачущую подругу. Что-то еле уловимое мелькнуло где-то справа, вынуждая девушку обернуться. Сквозь пелену слез она всматривалась в ночную полутьму и тихо направлялась в сторону шкафа. Подойдя к нему впритык, она подняла руку и потянула за что-то.       Легкая ткань скользнула по красному свитеру и с шелестом легла к ногам. Обруч на шее окончательно замкнулся. Нора не стихала. Даже сонная она сопела, хрипела, скрипела, тихо завывала и неразборчиво шептала. Гермиона задыхалась. Погибала. Зеленые глаза стали ее смертью. Слишком. Слишком больно. Слишком горько. Слишком сильно. Пятившись назад, она оттягивала ворот кофты, забывая, как дышать. Боже, что такое вдох и выдох? Страх уничтожал, тревога сковывала, боль истошно вопила.       Она сломалась. Опять. Впиваясь пальцами в саднившие ребра, сорвалась с места, резко открыла дверь, оттолкнула подслушивающих мальчишек. Убегала, сбегала, хваталась за перила. Не видя ничего, она чувствовала. Опять запах выпечки. Тошнота. Схватив пальто, выскочила на улицу, обдав себя холодом. Спотыкаясь и падая в огромных сугробах, не слыша, как слезно кричит миссис Уизли, не замечая далеких огней ночного Оттери-Сент-Кэчпоул, уходила. Исчезала и распадалась в звездную пыль. Все жгло. Ветер выл, хлестал и давал пощечины, оставлял порезы.       Хватит-хватит-хватит.       Ноги не шевелились, погрязали в снегу все больше. Не удержавшись, она свалилась. Рукам не на что было опереться, они тоже тонули вместе с ногами. Пытаясь найти опору, чтобы снова подняться, она беспомощно рыла руками. Все. Она закончилась. Замерла. Душу кромсали. А ей оставалось в голос рыдать. Хрипло и отчаянно. Чтобы слечь потом с пневмонией и умереть в лихорадке. Слышно было приближающееся тяжелое дыхание. Кто-то тоже бежал, тоже спотыкался, тоже падал, но все равно поднимался.       Он рухнул рядом с Гермионой на колени, продолжая рвано дышать. Она отчаянно посмотрела на друга. Гарри сидел перед ней в не застегнутой куртке с накинутым кое-как шарфом, со своими взъерошенными волосами, которые трепал ветер, впутывая снежинки. Глядел на нее широко раскрытыми глазами. Со страхом, с сожалением, с тоской. Девушка прижала руки к груди, скукоживаясь еще сильнее. — Прости меня, — надрывисто произнесла, еле слышно.       Он сгреб ее в тесные объятья, прижимая к себе совсем уже остывшую, чувствуя, как щекочут нос ее кудри, которые метались из стороны в сторону ветром. Он сминал пальцами ткань ее пальто, пока она нещадно хваталась за его куртку, тряслась от холода и рыданий. Они слышали, как бьется сердце. Держались друг за друга. Собирались заново. И даже сидя в огромном сугробе, сжимаясь от холода внешне и от горечи — внутренне, они смотрели в почерневшее небо и понимали, что теперь он был бы наконец ими доволен.