instinct of self-preservation.

томура с грустью смотрел на пестрые останки футболки. они упали к его ногам и теперь насмешливо смотрели на восьмилетнего мальчика, поблескивая наполовину содранным рисунком из пайеток. он так обрадовался, когда курогири сообщил, что сегодня они идут в город, что напрочь забыл отогнуть хотя бы по пальцу на каждой из рук, надевая футболку. любимую футболку. специально для такого случая. обида кольнула изнутри. с того дня он носил перчатки. ну, пытался. --=-- — ты опять надел их, томура? — спокойный голос учителя сквозил холодом, — несмотря на то, что я просил этого не делать? — просил, конечно. все за одного просил, а просьбы должны были выполняться в добровольном принудительном порядке. — учитель, я.. — а что он, в сущности, мог ответить? о просьбах он помнил, помнил лучше, чем что-либо ещё, — простите. двенадцатилетний ребенок не должен извиняться за то, что дорожит собственными вещами. — если ты правда раскаиваешься, сделай то, что должен, — смотрит в упор, нечитаемым взглядом холодных глаз, — ты должен научиться не бояться своих сил. шигараки передергивает, но он покорно стягивает зимние перчатки. часть ладони и два пальца обрезано. сжимает самоделку в руках. когда разжимает кулаки, из них сыпется серая пыль. в теории, из них должна сыпаться серая пыль. а на практике, перчатки остаются вполне себе целыми. томура удивленно смаргивает, наклоняя голову на бок. от осознания ситуации становится ещё страшнее. он снова касается, на этот раз держа на открытой ладони, чтобы точно убедиться. перчаток касаются все пять пальцев. но ни-че-го. переводит взгляд испуганных красных глаз на учителя. на его лице мелькает озадаченность, которую он, впрочем, профессионально прячет. достает из кармана пиджака платок, протягивает томуре. тот незамедлительно хватает, как спасательный круг. кусок ткани тут же осыпается на пол. — как интересно, — молчит пару секунд, — кофта. попробуй расщепить её. черную, безликую, с длинными рукавами кофту не жалко. зачем жалеть то, что может исчезнуть в любой момент. ну ладно, может жалко, но совсем немного. она всё-таки теплая. но шигараки беспрекословно сжимает ткань на груди. и опять. ничего не происходит. учитель улыбается. — что ж, по всей видимости, твой квирк эволюционировал. мои поздравления. если я понимаю всё правильно, твоим личным вещам больше ничего не угрожает. этим же вечером приходит док и подтверждает догадку учителя. — похоже, шигараки томура теперь чисто физически не способен расщепить то, к чему эмоционально привязан, или то, что подсознательно считает своим. --=-- — ну и какого хрена ты пялишься, штопаный? давай, пиздуй, растрещи всем. это было даже обидно. даби потратил полчаса своей жизни, чтобы успокоить внезапно слетевшего с катушек босса. успокоить, найти где-то в чужой тумбочке успокоительные, впихнуть их шигараки в рот и дождаться начала действия. а потом ещё около двух часов он сидел и смотрел. просто так, чтобы убедиться, что томура не проснётся от новой волны, а если и проснется, то быть рядом. разве это не работа курогири? где он там шляется, боже. два с половиной, а это почти три часа жизни потратить за тем, чтобы как последняя дворовая бабка пойти и выдать сенсационную новость: «у томуры шигараки не все дома». как будто об этом, блять, никто и так не знает. — знаешь, мог бы хоть предупредить, — ни одну из пришедших в голову мыслей даби не озвучивает. — предупредить? как ты себе это интересно представляешь, придурок? «аккуратнее, я могу словить истерику и попытаться вас убить на ровном месте»?! за пару мгновений тишины можно было услышать, как из ушей даби со свистом валит пар. — да, блять, именно так это и должно быть, еблан! даби ждет ответных криков. но на удивление шигараки не говорит больше ничего, а сильнее кутается в одеяло, поджимает ноги, и прячет лицо в коленях. он сидит на своей кровати у стены. у стены противоположной стоит стул, на котором, в свою очередь, обустроился даби. — не молчи на меня, — не выдерживает после минуты давящей тишины. — уйди, — приглушенно. даби только глубоко вздыхает. ах, если бы он мог, он бы с радостью свалил. только вот в его жизни тоже сейчас не самый приятный период, и в придачу обострившийся синдром старшего брата делу совсем не помогал. — уйду, если расскажешь в чем дело. — а нахуй сходить не хочешь? — как я и сказал, пойду с радостью. как только объяснишь. мысль о том, что затея не просто плохая, а катастрофически, блять, ужасная приходит слишком поздно. даби уже пересек комнату, аккуратно лавируя меж объектов творческого беспорядка на полу, и приземлился на кровать, на расстояние вытянутой руки от кокона из одеяла. убить его не пытаются. даже ожидаемых оскорблений нет. и даби уже собирается плюнуть и действительно уйти. в конце концов, с чего бы ему, шигараки томуре, символу хаоса, открываться кому-то типа даби. да, за последние месяцы их взаимоотношения определенно выровнялись. даже стали походить чем-то на товарищеские. по крайней мере это то, что даби себе придумал. ему самому казалось, что придумал. а как же было на самом деле? пружины старого матраса скрипят, разгибаясь, лишившись источника давления. когда он уже тянет руку к двери, из-за спины доносится тихое: — сильно удивишься, если скажу, что у меня было хуевое детство? --=-- проходит где-то час. томура несет какой-то бессвязный бред, через слово вставляя, что, «если ты, штопаный, сейчас заржешь, я расщеплю тебе хавальник». ржать даби не с чего, потому что он ничего не понимает, кроме того, что босс ничего по факту то и не помнит. кто-то был, что-то делал, почему-то было больно. из этих «то» состоял весь поток речи. и даби слушал. слушал сбивчатый рассказ, почти что исповедь. исповедь чувств, потому что томура только и говорил о чувствах. призрачных, далеких, которые он когда-то испытывал, но сам уже не помнит, когда и почему. смотрел за подрагивающим подбородком, видневшимся из-под капюшона одеяла, и за тонкими пальцами, это одеяло нещадно мнущими. ловил затравленный, по-детски испуганный взгляд. сам не понимал, почему смотреть глаза-в-глаза сейчас так хотелось. впрочем, шигараки его стремлений не разделял и настойчиво отворачивался. а потом резко замолк. это тоже обидно. даби ловит себя на мысли, что может даже всплакнул бы, не будь слезные железы сожжены к чертям собачьим. — я устал, — бесцеремонно оборачивается к стене. — эй, куда, босс, — обращение не больше, чем издевка, уже приевшаяся, ставшая почти рефлексом. его закономерно игнорируют. — ты мне вообще-то толстовку должен, — не самая лучшая вещь, которую можно сказать после подобной эмоциональной вивисекции, но даби никогда не был хорошим психологом. потеряв всякий страх, он наощупь хватает кокон и трясет, — накинулся в своей истерии и расщепил. а она мне нравилась, резко поднявшись, и повернувшись, теперь целиком, выглядел озадаченно-напуганным. — я на тебя напал? — эм, ну, тип того. ну, ты тогда не в себе был, поэтому я не сильно обижаюсь, — даби смеется, а томуре не до смеха. это, конечно, объясняло, какого хуя даби всё это время щеголял с голым торсом. — так какого черта ты ещё жив? вопрос повисает в воздухе. даби осекается. а ведь точно. шигараки накинулся, целясь руками в грудь. толстовка распалась моментально, но кожа, мясо и внутренности не пострадали от слова совсем. тогда даби пересрался, но выяснение обстоятельств не было первостепенным. не сдох и не сдох, и на том спасибо. — хороший вопрос. только это я тебе должен его задавать, не? шигараки молчит. тупит взгляд. заваливается на бок и снова натягивает одеяло по самую макушку. — спроси завтра, я к тогда оправдание придумать успею.