Свобода и нежность

— Нет, ты прикинь! Они все это время были импостерами! Нас почти не осталось — ну, как нас, меня-то слили почти в самом начале, — только Лиля, Дема и Гриша. Дема потом так кричал!.. Она говорит. Говорит-говорит-говорит, не прекращая, словно боится тишины. Резкие взмахи, взлет бровей — все кричит в ней «бери, бери весь ветер в свою ладонь и будь свободен, как свободна я». Лишь бы энергия била ключом, лишь бы не иссохнуть раньше срока. Бедная, глупенькая Инга, свобода — это иллюзия, никто из нас не волен, а ты больше всех — прикованная к камню, ты не взлетишь. «Но если будет нужно… «, — думает Матвей, — «Но если будет нужно, я все равно постараюсь забрать тебя с собой». Матвей неожиданно поднимает руку, едва касаясь щеки Инги. Девушка тут же замолкает, целиком замирая, и внимательно смотрит другу в глаза. На мгновение он дергается, будто испугавшись самого себя, будто его тело совершило все непроизвольно — но руку не убирает. Сердце в груди бьет набатом. Он неспеша проводит большим пальцем по лицу Шелковиц, гладя сухую загорелую кожу, на которой от энергичного повествования выступил румянец, а затем касается повязки. Сегодня на черной ткани красуется букет вышитых незабудок. Матвей задается вопросом, а где же она только берет столько их? Что ни день, а рисунки и цвет меняются, но работа кажется вообще ручной — неужели она сама?.. Совсем не хочется думать о том, что находится под плотной тканью. Однако, подобные мысли не слушаются хозяина, мельтешат у него в голове со скоростью света, одна тревожнее другой. Неужели это навсегда? Можно ли это исправить? Насколько же болючей была инициация и… Болит ли оно сейчас? Матвей отдергивает руку, боясь, что еще движение — и он сделает что-то непоправимое. У него всегда были проблемы с хрупкими вещами, поэтому он совершенно не знает, как с ними обращаться. Кажется, что любое его касание может причинить вред. Голова опущена, а сам он, судя по всему, замерз — все-таки, московское лето оставляет желать лучшего, особенно в начале июня. Ладони кутаются в рукавах, то ли из-за холода, то ли из-за стеснения. Все-таки, глупая была затея. И сам испугался, и Ингу озадачил. Так он сидит напротив нее, не поднимая головы, и думает, пока чужая рука не касается его челки. Пальцы нежно перебирают рыжие прядки, хаотично торчащие во все стороны, легонько наматывают на себя. Матвей упирается взглядом в ладонь девушки, не имея ни сил, ни возможности посмотреть на нее. Так даже лучше, думает он, но рука внезапно исчезает, перемещаясь к затылку и зачесывая попавшиеся в плен волосы. Он видит перед собой лазурь. — Тебе бы ободок, что ли, носить — лоб совсем не загорает. А то так будешь в полосочку ходить, как кот Матроскин. И она улыбается. Так, как умеет — во весь рот и ярко, словно вспышка стремительно летящей в космосе кометы. И пока скудное солнце играет в ее волосах бликами, он согревается, обретая уверенность в завтрашнем дне. К черту чернила. К черту библиотеку. Туда же пусть идут Круг, квадрат и прочие святые треугольники. Пока этот человек перед ним может улыбаться — они выстоят.