Тонкости

- Не обсуждается. - Ты понимаешь, что это очередное пушечное мясо? Не проще ли оставить меня в покое наконец? Я справляюсь со своими задачами один. Пейн устало качнул головой, упираясь локтями в стол. Какузу так удивительно многословен, когда злится. Но их разговор каждый раз заходит в тупик, потому что Пейн куда упрямее (а если откровенно, он и сам не видит причин такому упрямству). Да и вообще он главный. Как скажет, так и будет, Какузу это знает. Все они это знают. - Тебе, как и всем остальным, нужна подстраховка. Ты не всесильный, и не бессмертный, в конце концов. - Я убью его быстрее, чем остальных, будь уверен. - А он как раз бессмертный, Какузу, так что не получится, - Пейн хитро прищуривается, замечая недоверчивый взгляд. Конечно, Какузу не верит его словам, но он определённо его заинтриговал. - Если будет нужно, я найду способ, - упрямился Какузу в ответ. Пейн усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. Его эти споры уже начинали утомлять, как ни крути. - Иди. Найди его побыстрее, и двигайте в Тори. Задание я тебе уже дал. Какузу очень старался не беситься. Ну не в первый раз же, сколько можно. Однако теперь ему было, пожалуй, немного интересно. Как это – бессмертный? Почему? Не бывает бессмертия, всё можно убить, уничтожить, стереть в пыль или сжечь. Его пока в обратном никто не убедил, и вряд ли этот момент настанет именно сейчас. Напарника своего нового он искать не собирался, вопреки словам Пейна. Надо – сам найдется. Какузу не спеша тащился к столовой, намереваясь найти там Итачи и вернуть один из его «вороньих оберегов», который Учиха настойчиво всучил ему перед предыдущей миссией. Оберег, правда, совсем не оберегал, а собирал нужную ему информацию. Итачи что-то искал, но не говорил что, а лезть в чужие дела не было у Какузу привычкой. Ему вообще все равно, если на то пошло. Учиха в столовой не нашелся, зато на столе вальяжно сидел Кисаме, что-то насвистывая. Выглядел он мрачно, но мелодия насвистывалась веселенькая. Напротив него к стене привалился – как его там? - Хидан. Какузу стоило только взглянуть на него, сразу в виске закололо. Молодой, но седой. Уже в плаще организации, но расстегнутом, с какой-то дурацкой цацкой на шее. Коса до неприличия огромная и неудобная за спиной, вид недовольный и важный. Ну это готовый смертник, тут всё, без вариантов. - Какузу-сан, это ваше? – уточняет Кисаме, не сводя с седого взгляда, и тыкает в него пальцем, крайне недобро усмехаясь. - Похоже на то, - бубнит Какузу, пока вытаскивает из кармана плаща оберег, - Передай это Учихе. - А вы заберите это, пока оно живо, - Кисаме скалит зубы и почесывает бровь. - Я бессмертный, ты, рыбина безмозглая. Сколько раз говорить? – хрипло отвечает седой, вздергивая подбородок, - Или проверить хочешь? Так это можно, блядь, устроить. - Хватит. Пошли, - Какузу не намерен говорить дважды, просто выходит из комнаты. Столько бессмысленной болтовни с самого утра, просто невыносимо. - Куда? Какузу крепко сжимает веки, трет переносицу, но продолжает идти. Честное слово, он уже закипел. Пейн в своем уме вообще? Начинает казаться, что Лидеру доставляет некое удовольствие наблюдать, как все срутся. Дейдара с Сасори то в состоянии холодной молчаливой войны, то разносят все убежище на части в порывах яростных споров. Кисаме и Итачи вообще едва разговаривают, мечник вечно смурной и раздраженный, а Учиха что живой мертвец – ему вообще на все плевать, реакции не дождешься. А теперь это – если Какузу действительно не сможет убить этого мутного кретина, все перерастет в бесконечную нервотрепку. Почему все это терпят? Чего ради? Остается надеяться, что Пейн все разъяснил этому «бессмертному», и Какузу не придется проводить лекции о цели их существования. Какузу вообще не намерен разговаривать. Очень хотелось бы, чтобы он смог работать дальше сам. Надо, чтобы за ним мотался хвост – пожалуйста. Если он будет молчать и не путаться под ногами, пожалуй, с этим даже можно смириться. Но этому, похоже, случиться не суждено – Какузу едва успевает осознать, что его резко дернули за плащ со спины, заставляя остановиться. Он медленно разворачивается, чтобы испепелить наглое седое существо взглядом. - Ты, походу, мой напарник Какузу. Мне плевать, чем вы тут занимаетесь. Но мне сказали, что ты – бессмертный, так что ты единственное, что меня интересует, - седой скрещивает на груди руки. Выглядит предельно сосредоточенно. - Я не бессмертный, бессмертия не существует, - заезженно повторяет Какузу. Сколько можно-то уже, сколько еще раз он должен это сказать? - Ха, значит и ты меня больше не интересуешь, - Хидан расслабляется, улыбаясь, но Какузу улавливает разочарование. - В таком случае можешь идти на все четыре стороны, - Какузу продолжает идти к выходу из убежища, не намереваясь тратить время на пустые разговоры. Может теперь этот болван просто уйдет, раз уж здесь нет ничего интересного. - Ну, не в моих правилах так быстро отказываться от возможностей. Хидан следует за Какузу, шагая где-то позади. Вообще-то, он без проблем нашел бы, чем себя занять, и торчать здесь совсем не обязательно. Но, если верить словам этого Лидера, возможности для него тут весьма широкие. Никто ему и слова не сказал, когда он упрямо заявил, что продолжит нести свою веру в массы. Все прекрасно поняли, что массы эти в итоге превратятся в кровавые, и никто не был против. Им вообще всем как будто все равно. Скучные мины на собрании, все какие-то недовольные и жизнью потасканные, что, в принципе, можно понять, он и сам не светился от счастья. Но это уж как-то даже слишком. Все косились друг на друга, как на врагов, хмурились и кто-нибудь нет-нет, да буркнет что-то нецензурное себе под нос. Какая-то свора злобных котов, и, судя по всему, к кому бы в напарники Хидана не поставили, отношение было бы примерно такое же. Так что угрюмость Какузу Хидана не удивила. Тут все такие заёбанные. - Так куда мы идем? – Хидан со скучающим видом обозревал окрестности и задал вопрос просто от нечего делать. Его не тянуло как-то дружить со своим напарником, да и разговаривать, в целом, желанием не горел, но такая резкая смена обстановки всё-таки добавляла нервозности. А чем еще забить нервозность, как не бессмысленным трепом. - Тори. Какузу не оборачивается, говорит тихо, Хидан глядит ему в спину с подозрением. Он не дурак, понимает, что от этого конкретного человека вообще ничего хорошего не жди. - И что там? - Задание и деньги. - А вам всем не особо-то здесь нравится, я смотрю, - замечает Хидан как бы невзначай. Он косит глаза, поглядывая на Какузу, но тот и бровью не ведет. - Где «здесь»? - Ну, в Акацуки. Таких недовольных морд я даже у шлюх в своей деревне не видел. - Хм. Хидан ждал, что Какузу скажет что-нибудь еще, но не дождался. Похоже, тот решил закончить разговор, так толком и не ответив. Ну, это было ожидаемо, Хидана совсем не удивило такое недружелюбие. Он унял свой порыв накинуть пару колких шуточек – так и тянуло вывести Какузу на эмоции. Уж больно скучно это все.

--

Необходимость гоняться за какими-то беглыми шиноби очень удивила. Точнее, это, конечно, не необходимость – для Хидана не проблема послать своего напарника куда подальше, и свалить. Остался он по одной причине: Какузу сам объявил ему, что с пойманным шиноби он может делать что хочет, только лицо уродовать запретил. Очевидно, чтобы добыча осталась узнаваемой. Заканчивая с ритуалом, Хидан ловит себя на мысли, что жертва эта получается ради денег. За это бездыханное тело Какузу получит чемодан бабла, а Джашин – заберет только душу, как и положено, казалось бы. Но насколько это… правильно? Не противоречит ли постулатам его веры? Сомнительно. Но уточнить не у кого. Пока что. Осадок остается какой-то паршивый. Вроде все сделано верно, и ощущения привычные, но кровь на языке почему-то горчит, а в груди виснет чувство незавершенности. Хидану кажется, что Джашин недоволен. Озвучивать свои опасения Какузу смысла нет, так что Хидан молча поднимается с земли, убирает за пазуху черную иглу и отворачивается, отходит в сторону. Какузу все равно не видел ни разу подобных ритуалов, не поймет, что что-то не так, таиться ни к чему. Всю дорогу до обменного пункта Хидан усиленно размышляет. Его правда беспокоит отношение Джашина к тому, чем теперь Хидан занят. Может ему вообще не стоило связываться с этими людьми? Может, даже рассказывать про свое бессмертие не стоило? Тем более, что ему никто, похоже, не верит. Хоть Какузу и видел все своими глазами, увиденное его, кажется, не убедило. Его вообще трудно убедить в чем-то. Из того, что Хидан успел увидеть и услышать, ясно одно: Какузу упертый, как старый осёл, гордый, что сотня орлов, и молчаливый, как рыба. Он вообще странный, можно даже сказать, загадочный. Пейн говорил, что напарник Хидану достанется тоже бессмертный, и тогда это, стоит признать, невыносимо заинтриговало. Хидану подумалось, вдруг это еще один жрец, такой же как он? Сейчас стало очевидно, что это не так. Но Хидану все еще интересно, хоть он и утверждал обратное. Если существует еще какой-то способ жить вечно, ему бы хотелось его узнать. Может, это как-то связано с тем, какие у Какузу необычные глаза? Устрашающие, честно говоря, но ведь неоспоримо необычные. Хидан мотает головой, пытаясь вернуться в изначальный поток размышлений. Куда-то его не в ту сторону понесло. Он натыкается взглядом на пустые остекленевшие глаза трупа, который Какузу тащит на плече. Это лицо, застывшее в удивлении и агонии, совсем не отвлекает, напротив, помогает сосредоточиться, задуматься. И Хидан вдруг спотыкается, не заметив толстый корень старой ели, торчащий из-под земли. Ему удалось устоять на ногах, но щиколотка безбожно заныла, оповещая то ли о вывихнутом суставе, то ли о потянутой мышце или связке. Приятного мало, Хидан шипит, останавливаясь, и потирает больное место рукой. Ему плевать, что он отстанет, догонит потом, не велика беда. И ему плевать, заметил ли Какузу, сочувствие ему тоже не нужно. Хидан выпрямился, наступил на ногу и поморщился от резкой боли. Идти можно, хоть и приятного мало. - Какого черта? Голос Какузу раздается слишком близко, Хидан вздрагивает и поднимает взгляд. Оказалось, Какузу остановился сразу, молча наблюдая за незадачливым напарником. - Что? - Ты только что сам себя зарезал, а теперь страдаешь из-за вывихнутой лодыжки? Хидану совсем не хочется объяснять тонкости своих ощущений. Ритуал – это одно, все, что происходит вне его религиозного транса – совсем другое. Пытаться донести это до Какузу кажется ему бесполезной затеей, тот либо не поймет, либо поднимет на смех, указывая на бесполезность его способностей. В голове уже пронеслись все возможные варианты диалога, так что Хидан просто фыркает и идет вперед, обгоняя Какузу. Хромает, стискивает зубы, но идет. Скоро травма исчезнет, гораздо быстрее, чем у кого-либо, просто нужно немного потерпеть. И не трепать нервы глупыми перепалками. Какузу провожает Хидана взглядом. Он, вообще-то, удивлен, но все равно старательно хмурит брови. Похоже, первое впечатление его обмануло. Он ожидал бесконечных вопросов, оправданий и суеты. Попыток что-то доказать, переспорить и убедить. Чего угодно, но не такого мудро выверенного молчания.

--

Ночевать приходится в лесу, Какузу долго ищет подходящее место вдали от дороги. Звуки затихают, стоит темноте поглотить свет, просыпаются ночные животные. В таком мраке тяжело передвигаться, но Хидан, кажется, не испытывает никаких проблем. Он уже не хромает, только теперь смотрит под ноги. И все так же молчит. Не жалуется, не ноет, не задает вопросов. За весь день Какузу видел лишь, как он брезгливо поджал губы, когда увидел чемодан с деньгами, вырученный за труп. Похоже, к деньгам он не испытывал симпатии. И это показалось Какузу любопытным – все, черт возьми, любят деньги. В конце концов, деньги – это необходимость, к ним нельзя оставаться равнодушным, ведь если они у тебя есть, ты доволен. Если нет – печаль и раздражение не заставят себя долго ждать. Спрашивать, конечно, Какузу не собирался. Может как-нибудь к слову придется, тогда и узнает. Собрав на скорую руку костер, Какузу замирает, прислушивается. Огонь может привлечь нежеланных гостей, некоторых животных, да и вообще достаточно яркий ориентир. Его чуткий слух улавливает только шумный вздох за спиной, Какузу оборачивается, глядя на Хидана. Он не ожидал увидеть там кого-то другого, вздыхать тут больше некому, но все же… Устал он, что ли? Какузу садится на землю с другой стороны костра, достает из кармана плаща книгу. Вырывает и комкает лист с описанием пойманного сегодня шиноби, но тут же замирает. Со следующей страницы на него смотрит полное негодования лицо его нового напарника. Какузу склоняет голову набок, рассматривая портрет – не совсем похоже изображено, если честно. Он молча поднимает руку с книгой, показывает Хидану разворот. Ни слова не говорит, просто ждет реакции, какой бы она ни была. Хидан мельком переводит взгляд, не особо всматриваясь, и отворачивается в сторону. Зачесывает назад волосы пятерней, шмыгает носом. Видит, что Какузу чего-то ждет. Возвращается к книге взглядом, недоуменно поднимая брови. - И? - За тебя дают втрое больше, чем за сегодняшнего. За что такая честь? – медленно говорит Какузу, убирая книгу. Не то, чтобы ему интересно. Ну ладно, интересно. - Разве тебя волнует, за какие заслуги попадают в эту твою книжонку? – Хидан закидывает руки за голову и ложится на спину, застывая взглядом на черном звездном небе. Какузу хмыкает, признавая, что в общем-то нет, не волнует. - Вот и поговорили, - усмехается Хидан, закрывая глаза. Какая-то нестандартная ситуация получается. Какузу смотрит на бесстрастное лицо Хидана, кривит губы. Он его вынуждает. Вынуждает задать вопрос, проявить заинтересованность. Ему действительно все равно, или он такой искусный манипулятор? Какузу отстегивает маску, снимает капюшон. Оборачивается, заслышав далекое уханье совы, вглядывается в темноту. Вокруг ни души, кроме лесного зверья. Он возвращает взгляд к костру и краем глаза видит, что Хидан, все же, обратил внимание на отсутствие маски. Его взгляд полузакрытых глаз блуждает по чужому лицу, а эмоции практически нечитаемы, и можно было бы принять их за скуку, если бы он не кусал нервно губу. Он набрал воздуха и… промолчал. Какузу на миг поймал его взгляд, глаза в глаза, прочел там немой вопрос. Отвернулся, проведя по шраму на щеке пальцами. Хидан приподнялся на локтях. - Я убил всех жителей своей деревни. Вырезал под чистую всех, кто попался. Достаточно тяжкий грех, чтобы стоить так дорого? - Люди в этой книге совершали преступления и пострашнее, - спокойно отвечает Какузу. Это действительно так, и одна уничтоженная деревня – лишь малость, по сравнению с грехами многих. Разве что деревня была стратегически важной, или… - В таком случае, если это из-за моего бессмертия, то цена непозволительно мала, - в голосе Хидана слышится тихое возмущение, недовольство, прикрытое издёвкой. - Бессмертия не существует. - Твоего – да. Мое всегда при мне. Какузу смотрит в ответ недоверчиво. Он не слышал об идеальном бессмертии, и никогда ничего подобного не видел. Даже ритуал, который он наблюдал, не убедил его до конца. Он знал многое, но не всё, в мире достаточно неизведанных запрещенных техник, это вполне может быть одна из них. Хидан переворачивается на бок и подпирает рукой голову. - Это не техника, Какузу, - будто прочитав чужие сомнения, говорит Хидан, - Это вера. Я верно служу своему Богу и получаю достойную награду. За все приходится платить. А чем расплачиваешься ты? - Ничем, я сам себе Бог, - отвечает Какузу, ловя себя на мысли, что интонация вышла слишком грубой. Но Хидан, кажется, совсем не в обиде, он только шире тянет губы, в глазах у него отражаются искорки костра, так тонко подчеркивая его настроение. - Так не бывает. Что-то придется отдать, чтобы обладать чем-то настолько редким, как бессмертие. Даже если оно не настоящее. Давай, - Хидан садится, скрещивает ноги и слегка наклоняется вперед, - Обсудим это. - С чего ты решил, что я собираюсь что-то с тобой обсуждать. - А почему нет? Тебе интересно, я же вижу. Не буду отрицать, мне интересно тоже, - Хидан разводит руки в стороны, - Так в чем твой секрет? Какузу неопределенно пожимает плечами, и снова берет книгу в руку. Торопливо перелистывает страницу с портретом Хидана и погружается в чтение. Он делает это на рефлексах, толком не понимая, почему так упрям. С другой стороны, с чего бы он должен выдавать тонкости своей техники Хидану, если до этого не рассказывал об этом вообще никому. Логично. Костер потрескивает, выплевывая маленькие искры. За дальним кустом шуршит барсук, настороженно замирая время от времени. Хидан не дожидается ответа.

--

В убежище напряженная обстановка. Дейдара и Сасори собираются на миссию, громко переругиваясь у выхода. Хотя, ругается в основном Дейдара, его напарник в большинстве случаев не удостаивает его ответом. Хидан провожает их взглядом, поправляет за спиной косу и выходит вслед за ними. Он не ходит с Какузу сдавать отчеты, его присутствие там едва ли требуется. К тому же Какузу его с собой не звал. Хидан садится на ступеньки, подбирает к груди ноги. Он знает, что будет дальше. Очередное задание, очередные трупы, очередные жертвы Джашину. Это кажется бессмысленным, но плохого в этом ничего нет. Ему некуда спешить, плюс минус десяток лет – какая ему разница? Он слышит за спиной шаги. Кто-то выходит из убежища, останавливается. Хриплое дыхание, скрип зубов и запах морских водорослей. - Что, бессмертный, не позвали на разбор полетов? Зубами скрипит не Кисаме, это Хидан уже выяснил. - Тебе какое дело, иди куда шел. Хошигаки шагает вперед и садится на ступеньки рядом. Кладет меч на землю, поглаживает рукой и скрип прекращается. Самехада голодна. - Как же заебало всё, - выдыхает он, вытягивая ноги. Хидан пожимает плечами. Он тоже мог бы так сказать, наверно. Мог бы согласиться вслух, но и без слов понятно. - Одно и то же. Я уже забыл, почему на это все согласился, - продолжает мысль Кисаме, почёсывая шершавый подбородок. Мимо них тихо проходят Какузу и Итачи, они даже не услышали их шагов. Какузу бросает краткое «пошли», и идёт вперед, доставая на ходу из кармана карту. Итачи уходит в противоположную сторону и останавливается поодаль, у дерева. Он вглядывается в кроны деревьев, цепким взглядом прослеживает путь опавшего с ветки листка. Учиха, видимо, ждет, когда Кисаме соизволит двинуться в путь. Он будет ждать столько, сколько нужно, от него редко услышишь упрёк. Ему просто всё равно. Какузу, как всегда, никого не ждет, просто идет вперед. И о деталях миссии расскажет только на месте. А Хидан и спрашивать не будет. - Напарники у нас, конечно, отдельный разговор, - бубнит Кисаме, склонив голову, - Из Какузу тоже слова не вытянешь. - А ты большой любитель попиздеть? – ехидничает Хидан. - Ну, знаешь, таскаться в тишине довольно скучно. Не понимаю, в чем смысл отправлять нас парами, если нам друг на друга насрать. Эта мысль оседает у Хидана в голове, медленно, как пепел, погружающийся в воду. Он закрыл бы Какузу собой от фатального удара? Бросился бы ему помогать? А Какузу рванул бы ему на помощь? Хотя, какой в этом смысл, Хидан ведь бессмертный. Пока что сомнений не возникает, что никто из них не будет жертвовать собой ради другого, пусть даже Хидан и не рискует помереть при таких обстоятельствах. - Мне казалось, ты куда более разговорчивый, - замечает Кисаме, заставляя Хидана выбраться из размышлений, - Типа как Дейдара. Или хотя бы как я. - Я не прочь поговорить, Акула, - равнодушно отвечает Хидан, вставая со ступенек, - Но на твоем месте я бы сперва попытался поговорить с этой мрачной принцессой, - он кивает в сторону Итачи, - Или зажать в темном углу. Потому что, если ты и дальше будешь пялиться на него украдкой, окосеешь. Хошигаки сжимает кулаки, но бессильно выдыхает. Подтягивает ворот плаща повыше и решает тоже встать со ступеней. В конце концов, миссия не ждет, к чему тянуть время. Да и соблазн скормить Самехаде эту бледную моль слишком велик, лучше избавить себя от его присутствия. Земля шуршит под ногами мелкими песчинками, Хидан понемногу догоняет Какузу. Он усмехается сам себе, покачивает головой – ох уж эти людские страсти. Люди нелепо прикрываются масками независимости, презрения, равнодушия, а на деле им просто духу не хватает вымолвить всего пару главных слов. Ну, для них главных, Хидану-то все равно. Это земные низменные ценности, глупости, одним словом. - Интересное наблюдение, - бубнит Какузу, не поворачиваясь. - А у тебя слух как у летучей мыши, - улыбается Хидан. - Но совет ты ему дал идиотский. - Почему это? Разве это не то, к чему стремятся люди? Очевидно, этот здоровяк злится от отсутствия взаимности, хотя даже не пытался об этом поговорить. - Мелочные потребности. - О, а ты на моей волне. Только ты такой же человек, как и он, а значит, лицемер, - Хидан вышагивает рядом, гордо вздергивая подбородок. - С чего ты взял, что ты лучше? - Хмм, - жрец вытягивает вперед руку и рассматривает свою ладонь, - Знаешь, я служу самому великому Богу, а он дает мне самую великую награду, на которую вообще кто-либо способен. Я служу ему – и это единственное, что меня волнует. Все остальное – суета смертных, чье время весьма ограничено. - Какая скука, - тянет Какузу, пряча руки в карманы, - Тебе ничего не интересно, кроме смерти? Ты говорил, что тебе интересен я, из-за бессмертия. Допустим, я действительно бессмертен. И что бы ты сделал? Хидан повернулся к Какузу лицом, удивленно подняв бровь. Они работают вместе слишком мало, чтобы он мог знать, что, если Какузу сказал в одной фразе больше пяти слов – он начал злиться. Однако, Хидан заметил перемену в его манере общения, заметил, как сочатся сарказмом слова, и принял это к сведению. Пока, правда, не совсем понимая, что к этой перемене привело. - Я бы выяснил, почему ты бессмертен. И, вероятнее всего, принес бы тебя в жертву Джашину, потому что он один имеет силы давать бессмертие. Все остальные способы – богохульство. Какузу подавил желание рассмеяться. Он захотел Хидану рассказать о своей технике, но его одолели сомнения – сочтет ли жрец это богохульством? Или же согласится, что это вовсе не бессмертие? В любом случае, бояться нечего – даже если он озвереет и попытается Какузу убить, тот без проблем его обезвредит. И снова станет на одного напарника меньше, Какузу останется один, как и положено. Беспроигрышно, в любом случае. - Что ж, если тебе все еще интересно, - так же саркастично начал Какузу, - Я не умираю, потому что у меня пять сердец. И я могу их заменять, если потеряю какое-то из них. Или несколько. Я уже… не человек, пожалуй. Я убил себя сам, и сам же сшил по частям. Я сам себе Бог и Хозяин. Теперь тебе все понятно? - И, если тебе отрубить голову, ты умрешь так же, как все прочие, мм, - Хидан не выглядит разочарованным, вопреки ожиданиям, и продолжает, - Неплохо, из всего, что я видел – это нечто самое близкое к идеальному бессмертию. Потому что у тебя только одно действительно слабое место. - Ну и как, это богохульство? - Вряд ли. А вот ты, сам по себе – богохульник. Такая мелочная душонка не нужна моему Богу. Как ни странно, злость и раздражение начали Какузу отпускать. Он заметил, что Хидан в разговоре с ним тщательно подбирает слова. Не допускает босяцких словечек, и выражается до зубного скрежета культурно. Это не вяжется с его целостным образом, и Какузу кажется, что его где-то наёбывают. - Ты всегда такой заносчивый? – спрашивает он. Удивительно, насколько Хидан его бесит, что аж распирает от желания говорить дальше. Хотя, стоп, кажется, это не так должно работать… - Я? Ты себя видел? – Хидан смеется, поправляет сползшую косу на спине, - Если бы ты не был таким упрямым мудаком, с завышенным чувством собственной важности, я бы, может, даже предложил тебе присягнуть моему Богу на верность, стать по-настоящему бессмертным. Но твоя страсть к грязным бумажкам затмила тебе глаза. Вот оно, «мудак». Значит, Хидан злится. Его задел этот вопрос, он ведь мнит себя идеальным существом, не подверженным человечьим порокам, но все же он заносчив, хоть и не хочет в этом признаваться. Какузу улыбается под маской и решает выжать из этого все, что получится. - Ясно, значит, ты только болтать горазд. Кичишься своим «даром небес», а сам даже не можешь объяснить толком, как это работает. А знаешь, почему? Потому что сам нихрена не знаешь. - Джашин-сама не имеет отношения к ебучим «небесам»! – Хидан резко останавливается и дергает Какузу за рукав, заставляя остановиться тоже, - Хочешь узнать?! Я покажу тебе, только едва ли ты что-то поймешь! Ты не способен мыслить так же широко, как я, ты не видишь того, что вижу я, но я покажу. И тогда, надеюсь, ты заткнешься. Хидан бросает злобный взгляд и уходит вперед. Какузу продолжает глупо улыбаться. Это оказалось не так уж трудно.

--

В этот раз ночевка тоже не предполагает гостиниц или хотя бы захудалого сарая в ближайшей деревне. Хидан высказывает свои претензии на этот счет, но скорее просто так, чтобы потрепать Какузу нервы. Очередной темный лес, путающий усталых путников своими одинаковыми полянками и обманчивой тишиной. Какузу, как всегда, насторожен и идет первым, выбирает пусть и место для привала. Его внимание привлекает насыпь между деревьями, поросшая кустарником. Он мельком заглядывает за нее и обнаруживает скрытый лесной флорой вход в небольшую пещеру. Какая удача, надежнее убежища здесь просто не найти. У Хидана никаких претензий – это гораздо лучше, чем в прошлый раз. Он продрог до рёбер, пытаясь выспаться на холодной земле, и костёр не особо спасал положение. А здесь, в пещере, они по крайней мере будут защищены от ветра, а особенно от дождя, если вдруг он соберется пролиться посреди ночи. Усаживаясь у стены, наблюдая за тем, как Какузу разжигает костёр, Хидан вспоминает о своем обещании. И Какузу о нем наверняка тоже не забыл, просто ждет терпеливо, надеется, что Хидан забудет. И можно будет его в этом упрекнуть. Ну нет уж. - Слышь, - Хидан выглядит расслабленно, обращаясь к Какузу, - Так что насчет того разговора? - О чем ты, - спокойно отвечает Какузу, не удостаивая Хидана взглядом. - Ты хотел узнать, в чем же заключается мое бессмертие, - раздражается Хидан, но старается держать себя в руках, - Так я готов показать. - Ну это не я хотел, ты сам предложил… - Хватит мне мозги ебать! Ты хочешь узнать или нет? Какузу поворачивается наконец к Хидану и замирает. Раздумывает. Прислушивается к себе. Пожалуй, любопытство берет верх. Разумеется, он до краев наполнен скептицизмом, и до чужой веры ему совершенно нет дела, но где-то глубоко – очень глубоко – у него теплится вопрос. А вдруг это шанс избавиться от его мучительной техники? Нет, его устраивает его жизнь, его способ жить и выживать, но… это не идеально. Это не гарантия. И пусть он живет уже весьма долго, по человеческим меркам, он не против прожить еще столько же. Пять раз по стольку же. Он пожимает плечами и подходит к Хидану ближе. - И что нужно делать? Подготовиться к долгой нудной лекции? - Пф, слова – это мелочь. Ты все увидишь сам. Хидан встает, бросает на пол косу и катушки, следом падает черная игла. Он толкает Какузу руками, чтобы тот сделал пару шагов назад. Садится на землю, подбирая ноги, и кивком приказывает Какузу сделать тоже самое. Все выглядит как-то несуразно, но Какузу, скрипя всеми сердцами сразу, подчиняется. - Дай руку, - строго говорит Хидан. Какузу повинуется и этому. Хидан резким движением тянет правую руку Какузу к косе, царапает кончиком лезвия его ладонь и тут же слизывает едва выступившую кровь. Все так быстро происходит, что Какузу не успевает толком среагировать, с другой стороны, он и не особо-то сконцентрирован. Сейчас он решает позволить Хидану делать и говорить все, что ему нужно. А то обидится еще и откажется. Снаружи начинает выть ветер, Какузу с удовольствием отдает должное их укрытию. Костер мерно потрескивает, кроме ветра и шуршащих кустарников ничто не издает ни звука. Хидан переплетает пальцы левой руки с пальцами Какузу, прижимает свою ладонь к его, порезанной, и замирает. - Сделай как я, - командует Хидан. Он поднимает свободную руку и прижимает указательный палец к губам, на манер жеста соблюдать тишину. Какузу незаметно закатывает глаза, но послушно повторяет движение. - А теперь закрой глаза и молчи. Если тебе покажется, что прошло много времени – молчи. Или ты, как обычно, решишь высказаться – молчи. И не открывай глаза. Что ж, заняться все равно нечем, хотя Какузу лучше бы уж поспал, или почитал книгу. Но все же ему стало действительно интересно. Он закрывает глаза и ждет. Чувствует, что его раненая рука холодеет, но это явно не из-за кровопотери, она слишком ничтожна. Хидан же сосредотачивается, обращается к своему Богу, зовет его. Честно говоря, в душе скребутся сомнения. Джашин может и не ответить на такую ерунду, тем более, если увидит, кому Хидан хочет открыть свои тайны. Но Джашин отличался изумительным чувством юмора, и не был лишён иронии. Он видел все, и слышал все, и его не удивило, что Хидан не сдержался. Такому упертому экземпляру грех не доказать, что он не прав. Начинает казаться, что звуки пропадают, будто Какузу лишается слуха. Это вызывает опасения, но он не нарушает Хидановых указаний, молчит, только сильнее сжимает веки. Ему мерещится, словно он слышит в этой вакуумной тишине что-то, похожее на коровье мычание. Низкое, протяжное, и чем громче оно становится, тем отчетливее он понимает, что это крики. Людские стенания, истеричные и жалкие. Его рука теплеет, там, где его кожа касается кожи Хидана, даже становится горячо. - Не знаю, увидишь ли ты то, что вижу я, - подает голос Хидан, и он звучит так близко, гораздо ближе, чем они сидят друг напротив друга в пещере, - Но что-нибудь ты точно увидишь. И может даже поймешь что-нибудь, но я бы не рассчитывал. Хидан сжимает Какузу руку и говорит, что можно открыть глаза. Только осторожно. Кажется, по глазам проносятся потоки острого песка, настолько становится больно. Он будто смотрит на солнце, но вскоре, проморгавшись, понимает, что это просто вода. Красная, очень красная вода. Хотя, скорее всего, это все-таки кровь. Это подсказывала логика, как ни банально. Крики, которые он слышал, ушли на периферию, слышались словно издалека, снизу, слева, справа, но не так громко, как до этого. Оглядевшись, он понимает, что стоит на берегу этой кровавой реки, а вокруг – вокруг ничего. Все размыто маревом, как в невыносимо жаркой пустыне, кое-где проглядываются силуэты, но невозможно понять, что это. Или кто. Хидан стоит рядом, не сводя взгляда с реки. Он смотрит на нее с обожанием, неприкрытой теплотой – Какузу только удивляется, не ожидая увидеть такой взгляд. Точнее, даже не допуская возможности подобного. Так смотрят на любимого ребенка, дорогого сердцу старого кота, с трудом заработанные деньги, или… Да на что угодно, кроме кровавой реки, из вод которой изредка мелькают человеческие руки, пытающиеся схватиться за берег. Безуспешно, конечно. - Она не имеет ни начала, ни конца. Она – жизнь. Понимаешь, в этом и суть – смерти нет, у любой жизни нет завершения. Смерть – просто истечение срока годности твоего мешка с костями. Иногда срок истекает принудительно, - размеренно вещает Хидан, медленно моргая, но все так же не сводя глаз с реки, - В эту реку попадают все, кого я отдаю Джашину. Ее течение меняется, чем больше душ – тем быстрее она течет, яростнее, отдает свои силы мне и Ему. - Зачем всё это? - Что? – Хидан поворачивается к Какузу, мгновенно меняя выражение лица, будто совсем забыл, что он здесь, - Это баланс. Не все души имеют право вернуться на землю. Они должны остаться здесь навечно, в этой петле. - Ты убиваешь всех подряд. Ты не проверяешь, какие души имеют право, а какие нет, - в голосе Какузу слышится упрёк, и он не уверен, что ему стоит здесь говорить в таком тоне. Но все же он достаточно для этого безрассуден. - Ты невнимателен… - Хидан усмехается, его снова глаза теплеют, но он не отворачивается, - Я могу убивать всех, кого вздумается, другие Боги решат их судьбу, дадут второй шанс, бла-бла-бла. Но те, кто недостоин вернуться, становятся жертвами. - Да ты сама Смерть. - Ты начинаешь понимать, - кивает Хидан, - Но, согласись, если бы я тебе так и сказал – ты бы поднял меня на смех. Какузу молчит, соглашаясь. Он не знает, что делать с полученными знаниями. Кажется, он узнал слишком много, многое из этого – не должен был узнать никогда. Это не место для человека, людской род не должен знать, что его ждет после смерти. А достоин ли он вернуться? Или однажды Хидан придет за ним? И теперь, зная, что его ждет, он начнет его умолять? Хидан поворачивается к Какузу всем телом и подходит ближе. Касается кончиком пальца его шрама на щеке, и только сейчас Какузу понимает, что плащей на них нет, и его маски тоже. Хидан видит его шрамы на руках, взглядом проводит по каждому, пересчитывая стежки. - Я понимаю твоё бессмертие, и другое тебе не нужно. Тело – всего лишь вещь, Какузу, а вещи ломаются. Прими это, и делай со своим все, что получится, пока не сломалось все остальное. Это скверное знание, не оставляющее Какузу и шанса. Его век не вечен, конец неизбежен, но что он встретит перед холодной тьмой – обычную рядовую смерть, или Хидана, покрытого своими черными метками, с косой наперевес? Надо же, теперь Какузу не будет бояться умереть. Лишь бы умереть как все, а не оказавшись жертвой этой бурной кровавой реке и ее Хозяину. - Теперь ты понимаешь, что все, в сравнении с этим, - Хидан проводит рукой, - мелочь? - Возможно. Но все, что ты называешь мелочами – запрещено для тебя твоей верой, или ты просто никогда не пробовал? - Что за бред, - Хидан фыркает, - О чем ты говоришь. Какузу усмехается, не желая объяснять. Потому что для него это все, в принципе, тоже мелочи, но по другим причинам. У него нет на эти мелочи времени. И слишком много гордости. - Ладно, пора уходить, а то Джашин-сама тебя ненароком сожрет. Пошли. Хидан идет по берегу к реке, и Какузу глядит ему вслед, не понимая. Они довольно простым способом попали сюда, но, чтобы уйти, нужно зайти в реку? Идти в эту кипящую кровь не хотелось совершенно, затея выглядела ненадежной, но Хидан, остановившись, обернулся и выжидающе смотрел на Какузу. Очевидно, иного выхода нет. Они медленно заходили в поток и течение, казавшееся таким сильным, совсем не сбивало с ног, лишь мягко проходилось по коже, вязкое и теплое. Руки мертвых душ не могли до них дотянуться, даже те, которые были совсем близко. Какузу смотрел в реку, не видя отражения, и не заметил, что Хидан остановился перед ним слишком резко. Жрец обернулся, положил Какузу одну руку на глаза, а вторую на грудь и снова приказал молчать. Что бы ни случилось. Течение становилось ощутимее, кровавая вода горячела, начинала обжигать кожу, царапать, тянуть за собой. Но Хидан, казалось, не двигался ни на йоту, а значит, с ним и Какузу твердо стоял на ногах. Уровень повышался, доходя постепенно до груди, плеч, шеи, рта. Какузу чувствовал смрад, вкус железа, холода и смерти, он оседал в носу. Он не боялся, знал, что бояться нечего, но приятного, конечно, мало. Река захлестнула их с головой и тут же пропала, тело снова ощутило себя в пещере, почувствовало тепло костра, вой ветра и треск деревьев. И руку Хидана, медленно отпускающую руку Какузу. Можно открыть глаза, Какузу выдыхает. Запах крови пропал, уступая приятному аромату хвои и дыма от костра. Он посмотрел на свою ладонь – рана затянулась без следа. Поднял взгляд на Хидана. Тот выглядел уставшим и замученным, он вообще выглядел здесь совсем не так, как там. Будто там он был… моложе? - Теперь, надеюсь, у тебя нет вопросов, - тихо бубнит Хидан, кутаясь в плащ и усаживаясь у стены поудобнее. - Теперь их еще больше, - отвечает Какузу, ловя на себе хмурый, но озадаченный взгляд. Сон не идет. Какузу сидит у стены, пытаясь навести в голове порядок. Он пытался читать, пытался рассчитать путь по карте, но ничего не получалось. Уснуть – тоже. Хидан уже десятый сон видел, развалившись у костра. Воспаленный разум Какузу не унимался, у него правда возникли вопросы. Но теперь они были более приземленные и простые. Как Хидан угодил в эту веру? Сколько ему было лет? Как он жил? Была ли у него семья, друзья, любил ли он когда-нибудь? Не то, чтобы это волновало Какузу в своей жизни, но ему было действительно любопытно. Можно даже сказать, это будоражило воображение. Нет, даже не так. Хидан будоражил воображение. Весь, целиком. Какой ужас. Какузу трет глаза, утыкается в руки лицом. Неужели вся эта ересь так сильно его поразила? Или только Хидан сам по себе? Разумеется, это ненормально в обоих случаях. Но чего только не происходило в этом мире, кто решал, что нормально, а что – нет?

--

Дни. Недели. Месяцы. Какузу не задавал вопросов. Хидан освоился. Они бегали по миссиям, запечатывали хвостатых, сражались, пару раз чуть не умерли (в основном, Какузу). Спорили и ругались, зевали на собраниях. Они здорово сработались за это время, притерлись друг к другу. Хидан оценил силы Какузу, понял, как может помогать ему. Они были практически непобедимы, точность и выверенность Какузу и безрассудная непредсказуемость Хидана просто не оставляли никому ни единого шанса. И даже когда они спорили, уже не чувствовали былого раздражения или злости. Это стало просто способом общения, совершенно не доставляющим неудобств. Скорее, даже наоборот. Какузу иногда вспоминал о кровавой реке. Хидан вспоминал, насколько органично Какузу вписался в петлю жизни. Джашин не гневался, не злился, он принимал все и был доволен жертвами. Все вопросы у Хидана отпали сами собой. Теперь только не давало покоя ощущение, что кровь Какузу была на вкус особенной. И с каждой жертвой он в этом только сильнее убеждался. Ожидая Какузу, Хидан сидел в столовой в гордом одиночестве. Задумался о чем-то, держа в руке амулет, переплетал цепочку в пальцах. Услышал шаги – кто-то еще вернулся с миссии. Тихие голоса, не разобрать. В проеме показывается Какузу, закончил, наконец. Свиток в руке довольно объемный, задание в этот раз, похоже, получится долгим. Хидан поднимается со скамьи, не дожидаясь приглашения, молча идет следом по коридору. Навстречу идут Кисаме и Итачи, такие же молчаливые, как и всегда. Они все кивают друг другу, вроде как, отдают должное, что живы еще. Разминувшись, Хидан у самого выхода мельком оборачивается. Итачи стоит перед дверью в зал собраний, Кисаме аккуратно убирает тому прядь черных волос за ухо и снимает с плеча маленькое перышко. Хидан отворачивается, улыбается. Сам не понимая, почему. Наверно, просто потому что оказался прав. - Чего лыбишься, это же низменные мелочи? – замечает Какузу. - Ну да, - Хидан сразу стирает улыбку с лица и вздергивает недоуменно бровь, - Но им положено, почему бы и нет. - А тебе не положено? – как бы невзначай бросает Какузу. Хидан, тем не менее, не попадается. Не отвечает по инерции, успевает осознать подвох. Просто молчит и оглядывается, услышав хлопанье крыльев неподалеку.

--

Небольшая гостиница оказывается на пути очень кстати. В этот раз Хидану удается уломать Какузу остановиться здесь. Приходится признать, что погода совсем ни к черту, и вероятность найти пещеру в этих лесах стремится к нулю. Какузу отдает деньги за комнату на втором этаже, но подниматься не спешит. Он идет в небольшую чайную при этой же гостинице, зал всего на несколько столов, но в это время здесь пусто. К своему удовольствию он обнаруживает, что подают здесь не только чай. Прихватив со стойки свежую газету, он садится за один из столов. Заказывает бутылку саке и сашими. Что ж, это даже неплохо. Снаружи начинает реветь ветер, дождь крупными каплями бьет в стекла. Половицы скрипят под чьими-то легкими шагами. Хидан отнес в комнату косу и спустился проверить, куда запропал Какузу. Оглядевшись, оценив обстановку, он идет к стойке чайной и, уперевшись в нее локтями, ожидает хозяйку. Какузу улавливает его присутствие, наблюдает краем глаза, пока читает все статьи подряд. Хозяйка, довольно молодая и красивая девушка, почему-то моментально краснеет, стоит ей увидеть Хидана. Они говорят о чем-то очень тихо, Хидан наклоняется к ней ближе, сплетая под подбородком пальцы. Какузу видит его лицо и чувствует, что у самого дыхание сбивается – он никогда не видел у жреца такого выражения. Его губы растягиваются в коварной, такой приторной улыбке, а глаза выглядят будто совсем иначе, темные и опасные. Какузу непроизвольно сжимает руку, сминая страницу газеты. Он неотрывно смотрит на текст одной из статей, но не понимает ни слова. Хидан подходит к Какузу сбоку, ставит на стол две бутылки саке и еще одну тарелку сашими, порция на ней ощутимо больше. - Я сэкономил твои деньги, учись, - хитро заявляет Хидан, садясь за столик напротив. Какузу поднимает взгляд, но Хидан снова выглядит, как всегда. Ни томного взгляда, ни ядовитой улыбки. Вздох сам вырывается из груди, Какузу откладывает газету в сторону. - А ты не будешь? - Мне нельзя алкоголь, - отвечает Хидан, закидываясь сашими. Оно оказывается вполне себе вкусным, так что он не может остановиться. Хидан как всегда наблюдает. Не может отделаться от ощущения, что тогда, стоя с Какузу в кровавой реке, сделал что-то неправильно. Что-то лишнее, теперь не дающее покоя. Зачем он положил ему руку на грудь, туда, где билось сердце, резонансно чеканившее удары других сердец? Ему показалось, что Какузу там не гость, словно он всегда там был. Эта мысль прилипла, тяжёлым грузом осела в голове. Это не может быть случайностью. Спустя три бутылки саке Какузу кажется, что он что-то упустил. Кажется, меру. Он давно не пил. И очень давно не пил много. Такое количество чего-то крепкого нехило приложило даже его. Он хотел было разозлиться на самого себя, но, похоже, забыл, как это делается. Свет в чайной стал тусклее, хозяйка ушла спать. Какузу сидел, подперев голову рукой, и очень уж не хотел двигаться, не уверенный, что у него это вообще получится. Ему и так было неплохо, в целом. И сейчас, лениво моргнув, он поймал себя на мысли, что смотрит на Хидана уже минут пятнадцать. А Хидан смотрит на него, отзеркалив позу. Они сидят молча, в тишине, разрезаемой лишь раскатами грома, да стуком капель дождя по крыше и окнам. И просто пялятся друг другу в глаза. Может, они играют в гляделки, а Какузу уже забыл, когда они это начали? И он только что проиграл? - Может, хватит? – спрашивает Какузу, чувствуя, как язык его чуть не подвел. Нужно больше контроля в центр управления разговорами. - Угу, - кивает Хидан, - Пойдем. Они поднимаются по лестнице медленно, потому что Какузу умышленно не спешит. Ему не нужна помощь, его из стороны в сторону не мотает, как обычно бывает, но все же спешка тут ни к чему. От греха подальше. Хидан открывает дверь, заходит в темную комнату, оборачивается. И Какузу как-то теряет всю свою сосредоточенность, потому что ему кажется, что Хидан снова такой, как тогда. Его бледная кожа отражает скупой свет луны, иногда выглядывающей из-за быстро бегущих туч. Какузу обхватывает его лицо руками и смотрит в глаза, внимательно, будто что-то там потерял. Хмурит брови, не отдавая отчета своим действиям. Стягивает с лица маску и подается вперед, дотрагиваясь губами чужой скулы. Холодной, почему-то. Потом другой. Потом переносицы, щеки, чувствуя кончиком носа ресницы. Касается губ, аккуратно, но настойчиво. Хидан будто замер, не двигается, не отбивается. Он лишь поднимает голову навстречу и теперь они замирают оба, словно примерзли. Какузу слегка подталкивает Хидана, ведет его к стене, не отрывая своих губ от его. Они даже не теплеют, все такие же холодные. Он проводит ладонями по шее, большими пальцами очерчивая мышцы. Отстраняется, чтобы снова вернуться, целуя линию челюсти, щеки, переходя к шее. Пальцами проводит по ключицам и вдруг чувствует на запястьях руки. Хидан держит его крепко, настойчиво, но не отталкивает. Какузу останавливается, склоняя голову и утыкаясь носом куда-то между плечом и шеей, закрывает глаза. - Ответ… - Хидан медлит, будто слова даются ему с трудом, - Ответ на твой вопрос, Какузу. Мне не положено. Не заставляй меня жалеть о моем давно сделанном выборе. Какузу молчит. Он догадывался, но волею случая теперь знает наверняка. Он надеялся, что будет не так, что Хидан просто из вредности такой, но все же, не питал иллюзий. - Похоже, ты уже жалеешь. Хидан смотрит в пол, ему кажется, что Джашин осудит его за эти слова. Но вместе с тем ему кажется, что его Бог, склонный к иронии, скорее посмеется над ним. Позлорадствует, поиздевается. Ну и ладно. - Жалею. Впервые, - жрец отпускает руки Какузу, но дотрагивается до его лица, заставляя посмотреть себе в глаза, - Но целоваться можно, если что. Какузу улыбается. Сквозь пелену алкогольного тумана понимает, что впервые улыбается без маски и кто-то это видит. Но все-таки это не кто-то, это Хидан, и с этим можно смириться. - Вот видишь, а говорил мелочи. Значит, я был прав. Ты просто не пробовал. - В том и дело, - Хидан кладет руки Какузу на плечи и отклоняется назад, - Пробовал. Но никто меня не убедил. Кроме одного жадного до денег упрямого мудака. Оба понимают, насколько это нереально. Оба будут страдать от невозможности, незавершенности, Хидан будет жалеть, Какузу – мучиться. Но им предстоит вечная жизнь, всё время перед ними, склоняет голову и исчезает, растеряв все свои силы. Кто знает, что случится через год. Десять. Сто. - Это будет очень сложно, - обреченно говорит Какузу, положив руку Хидану на шею и слегка улыбается. Хидан кивает, хитро щуря глаза. - Но это лучше, чем ничего.