старый друг

Хан понимает не сразу. Он с усмешкой смотрит на комичную пару — старую седую развалину и тонкого мальца, но ему нужны деньги, и даже таким пассажирам он втайне рад. Что не мешает ему хохмить и дерзить — до момента, пока старик не складывает на груди руки, недоверчиво приподнимая уголки губ. Хан пойман в дежавю, взглядом метаясь по видимой над столом части чужого тела; то скрыто под многослойным балахоном, делая облик седого мужчины округлым и неуклюжим — совсем не таким, каким оно должно быть на самом деле. Рядом ругается на двух внезапных попутчиков Чуи, а Хана сканирует внезапно тяжелый прозрачно-синий взгляд, похожий на зимнее небо за тучами. Похожий на тот, что он уже видел когда-то. Алкоголь мигом выветривается из крови, и Хан словно снова слышит рядом с собой взрывы. Видит, как дорожка фонтанчиков прорезает водную гладь озер, а свет солнца закрывает чужое плечо, скрытое за доспехом. Щеку щекочут концы чужих волос, рыжих и мягких. Вместо музыки кантины он слышит вибрацию и шелест плазмы, мелькающей где-то сбоку, и ощущает на себе обеспокоенный, но веселый взгляд светлых глаз: «Жив, боец?». Эти же глаза, в окружении сеточки морщин, скрытые за устало приопущенными веками, поддернутые дымкой расфокуса, жгут его душу световым мечом, следят за каждым движением. И видят его заминку, сосредотачиваясь на нем лишь на миг. — Бен Кеноби, — представляется старик невозмутимо, после представляя и мальца, но Хан ему не верит. Он знает, что это должно звучать не так. Он помнит объятья своей приемной мамы, ее пушистые бока и лапы, и удаляющийся силуэт в светлых одеждах и с рыжей гривой, что останавливается для разговора с зеленым коротышкой генералом. Оби-Ван — это должно звучать так.

***

Малыш Люк тренируется со своим световым мечом, пока Чуи ведет их корабль сквозь космос. Хан собирается идти вздремнуть, но какая-то сила останавливает его у двери в чужую каюту. За ней — тишина, но он знает, что она не пуста. Он оглядывается — в коридоре он все еще один — и нажимает на кнопку, заставляя дверь отъехать в сторону. Он ведь хозяин этого корабля, значит, может заходить куда хочет, верно? Хан замирает на пороге и медленно опирается за косяк, пытаясь скрыть вдруг накатившую слабость. В горле становится сухо. Уверенность, которая всю жизнь сопровождала его, куда-то исчезает. Кеноби сидит на полу, скрестив ноги и закрыв глаза, и поднимает на Хана взгляд, когда тишина сильно затягивается. Хан сглатывает, криво — беззащитно — ухмыляясь куда-то в сторону: — Ты не помнишь меня, старик? Кеноби дышит ровно, однообразно, но слепляет один раз губы, словно сдерживая вздох. — А должен? — он вежливо приподнимает брови, не спеша вставать. Хан возвышается над ним на всю высоту своего роста, но ему неуютно. Он в один шаг пересекает каюту и приседает на корточки, уперевшись руками в пол за спиной у старика. Хотя какой старик? Грязно-серая седина и слишком тяжелый взгляд делают его старше. Их глаза напротив друг друга, и Хану до жути вдруг хочется взбаламутить эти чистые покойные озера, вытащить наружу эмоции. Он помнит эти глаза не такими. — Я знаю о джедаях, — «о тебе» хочет сказать он, — больше, чем ты думаешь, Оби-Ван Кеноби. Удивление скользит мимолетно, наконец заставляя его лицо выглядеть на свой возраст. На таком расстоянии видно, что следы былой ржавчины, раньше золотившей всю голову ореолом, еще остались у старого рыцаря на усах и изредка проглядывают в бороде. Но усталое отстраненное веселье быстро возвращается восковой маской собеседнику на лицо, и Хану хочется выть на шириивуке самые отвратительные проклятья, пусть даже его связки порвутся от этого. Старость должна облагораживать, а не делать из людей ходячих мумий. — Многие еще застали их времена, — спокойно отвечает Кеноби, и его взгляд выворачивает Хана наизнанку. Но джедай тяжело опускает веки, болезненно сводит на миг брови, прерывая зрительный контакт. Он медленно, подбирает и роняет слова: — Однако не думал, что меня до сих пор помнят в кругах твоего общения. Сколько ты хочешь? «Сколько за меня платят?». О, Хан знает. Полузабытые цифры, увиденные краем глаза на каком-то стенде в каком-то космопорту, всплывают в голове неоновой голограммой, мерцая неприлично большим количеством нулей. Хан чувствует, как закипает в груди обида — и обрывается тонкая ниточка надежды, он сам не знает на что. Оби-Ван не узнает его, так и должно быть. От тощего лохматого мальчишки, что бегал в лохмотьях босиком в стае вуки, не осталось и следа. А если бы и узнал, то что с того? Чего Хан ожидал? Они виделись всего один раз. Один раз, когда генерал Кеноби, выполняя свой самый обычный долг, спас тупого детеныша от бластеров дроидов, дав шанс прожить с семьей еще несколько счастливых месяцев. Один раз, который отпечатался на Хане ожогом так и не достигшего его бластера и задал направление всей его жизни. Хан был контрабандистом, вором и убийцей, но в сложные моменты всегда знал, какой путь он выберет. Просто он шел по нему в своем стиле. Хан сжимает зубы до сведенной челюсти, хмуро буравя джедая взглядом, и отодвигается, неловко вставая. Он и не заметил, как близко наклонился, почти соприкасаясь с Кеноби носами. — Долетите куда надо и убирайтесь с моего корабля. Это все, что вы можете мне дать. Он уходит, чувствуя себя разбитым, и тут же заваливается спать, стоит добраться до койки. Он грызет подушку от досады, вспоминая раз за разом все, что сказал и сделал, корит себя последними словами — и помнит сожаление, притаившееся в почти незаметном изломе чужих бровей.

***

Мальчик старается, облизывает от напряжения губы и напряженно следит за движениями тренировочного дроида. Хан сидит, развалившись в кресле, с весельем наблюдая за его потугами. До уровня хотя бы ученика джедая Люку еще очень и очень далеко. Кеноби терпеливо поправляет его ошибки, возясь с уже взрослым юношей, как с ребенком, и Хан чувствует себя лишним рядом с ними. Отстраненным. Обычным, как все неосведомленные девяносто девять процентов галактики, которые и в глаза-то джедаев не видели. — Эта лазерная игрушка ничто против настоящего бластера, — бурчит он, возясь с проводами, хотя перед глазами стоит невысокая светлая фигура среди вспышек отраженных выстрелов и световой меч, молниеносно змеящийся вокруг тела. Сердце Хана делает кульбит и ухает куда-то в живот, стоит прозрачно-синим, насмешливым глазам поймать его насупленный взгляд. Оби-Ван упирает руки в бока, и под его пальцами ткань мнется, приминается, очерчивая совсем не старческую талию, давая увидеть прямую крепкую осанку, что не изменилась за эти года ничуть. Хан отводит глаза, резко переставая гореть спором. Он знает, что давно не маленький мальчик, а человек перед ним — давно не генерал и не сказочный рыцарь-джедай. Он знает, и все же какой-то детский трепет заставляет его отступить. Оби-Ван говорит, еще не замечая, что победа уже в его кармане: — Дело не в мече или в бластере, а в том, кто их держит. Сила направит всех, так или иначе. Думаю, ты должен знать это, как никто, — Кеноби улыбается в усы, мягко, по-дружески щуря глаза. Люк с недоумением переводит взгляд с учителя на нового знакомого и делает неосознанный шаг в сторону, будто стремясь уйти с линии пересечения взглядов. — Я не шарю, старик, и не сильно хочу, — мотает с раздражением головой Хан, прерывая его. Не ему, крифф побери, об этом рассказывать. Кеноби смотрит на него долго и внимательно, а потом, издав тихий смешок, возвращается к Люку. Конечно, ему смешно — заставил недалекого пилота чувствовать себя глупо. Но Хану не обидно, совсем ни капли. Чужой смех, короткий, но живой, согревает душу не хуже объятий мамы когда-то. Хан успокаивается. Смиряется. Хан почти привык.

***

Вопрос, несколько неуклюжий, заглушает собой писк приборов: — Ты никогда не был на Кашиике, Хан? Кеноби задумчиво гладит бороду, наблюдая за миганием лампочек в кабине пилота. Хан не думает, что лавирование среди скопления астероидов является подходящим временем для разговора, поэтому он огрызается, вцепляясь крепче в штурвал: — Я там жил. Собственный голос бьет по ушам криком. Слишком громко. — Спасибо за заботу, конечно, но я пока не настолько стар, чтобы кричать мне на ухо, — дежурно журит его Кеноби с видом оскорбленной невинности, и Хан с трудом сцепляет зубы, чтобы не наорать на него снова. Кто-то определенно умеет выбирать время для беседы. И темы. Хан прикрывает глаза, выдыхая. Этот вопрос ничего не значит. Это простое любопытство с целью поддержать разговор. Чуи, как назло, ушел в ремонтный отсек, а мальчишка до сих пор, Хан знает, сидит у орудий, напряженно выглядывая имперские истребители. Астероид, возникший из ниоткуда, почти врезается в них, но что-то дергает корабль в сторону, спасая их всех. Хан поворачивается и видит руки Кеноби на втором штурвале. — Зачем же вам нужен был пилот, с такими-то умениями? — скалится благодарно Хан, но давится воздухом. Когда Оби-Ван отнимает от штурвала руки, Хан видит мозоли — такие же, как и у Люка, но более старые, более жесткие, и синие вены, мелькнувшие на оголившемся загорелом запястье. Хан отворачивается резче, чем надо, и старается вновь сфокусироваться на деле. Голос, размеренный и бархатистый, пробирается в уши, а Хан даже не слышит слов, впитывая в себя его интонации и звучание. — Полеты не совсем моя специальность. В таких делах я предпочитаю довериться кому-то более компетентному. Хан бормочет ответ лишь тогда, когда спазм перестает сжимать его горло. Он надеется, что голос не будет дрожать. — Ну, значит, с дроидами у нас проблем точно не будет. Оби-Ван смеётся, как если бы они были старыми друзьями, и в этот момент в кабину врывается Люк. Хан смотрит на мелочь с досадой, отворачиваясь.

***

Хан заваливается в каюту в темноте, врезаясь в угол. Чуи и малыш с дроидами остались играть в дежарик, и их голоса доносятся с того конца коридора вместе с приглушенным светом — пока дверь не отрезает наглухо и свет, и голоса. Тишина давит на уши собственным сердцебиением. У Хана зверски болит голова, он несколько пьян и хочет просто спрятаться где-нибудь на пять минут от этой спевшейся компании. Он понимает, что, кажется, перепутал двери, когда даже сквозь тьму ощущает на себе пронзительный взгляд чьих-то глаз. — Хан? — уточняет голос Оби-Вана, предоставляя шанс объясниться самому. Но Хану не хочется объяснять и не хочется уходить. Он знает, что каюты обставлены одинаковы, и валится вправо — вместо койки он падает на чужой теплый живот, обтянутый мягкой тканью, и путается в чьих-то конечностях. «Я выше», — настигает вдруг мысль, от которой его накрывает какой-то детский восторг. — Конечно, ты меня не помнишь, — мямлит он в колючую бороду Кеноби, не спеша вставать. — Вы, джедаи, никогда ничего не помните, только и смотрите свою звезду пленительного счастья… Оби-Ван держит его крепко за плечи, не давая распластаться на себе совсем, но не пытается его оттолкнуть, хотя и точно может. Наверное, все еще воспринимает просто неразумным мальцом, как сам Хан воспринимает Люка. — Я помню тебя, — говорит он ровно и тихо, его голос улыбается, — ты тот мальчик, который помогал магистру Йоде и всем нам. Хан ухмыляется, приподнимаясь на руках, и опирается одной ладонью в чужой крепкий живот. Не зря он чувствовал неправильность. Джедаям одежды отшельников не идут совершенно. — Я уже давно не мальчик, — упрямо цедит он, слабо осознавая происходящее. Кровь шумит в голове, при каждом движении, но он не собирается сдаваться. В темноте вдруг ему свободнее, совсем не так боязливо-неловко, как под светом бесстрастных ламп. Он ведет рукой вверх, комкая ткань на груди, надавливая на ключицы, укалывает пальцы бородой и заводит ладонь под голову, вцепляясь в корни чужих волос, заставляя выгнуть шею, выставить кадык. Он наклоняется, касаясь его носом, зубами, и чувствует, как кадык ходит под его губами, когда Кеноби сглатывает. — Я вижу, — хмыкает бывший генерал снисходительно. — Ты пьян, Хан. Он все еще не воспринимает Хана всерьез. Он сильнее, старше и может выдворить зарвавшегося бандита в любой момент. — Я разве отрицаю? — Хан бесится, Хан рычит. Хан приподнимает голову, чтобы нашарить в темноте щеку, колющую кожу бородой, а потом — обветренные сухие губы. Он давит, кусается, не дает отстранить себя безболезненно, сам вцепляясь руками в тело под собой, нагло пропихивая колено между чужих крепких бедер. Джедай мог бы сломать ему руки или отбросить в стену так, что позвоночник разломился бы на две части. Джедай почти недвижимо лежит, все еще упираясь руками разгоряченному Хану в грудь, и позволяет целовать себя, не отвечая. Джедай не хочет вредить ему. Хан звереет, вжимается сильнее, из последних сил, ощущая, как ускользает из рук тот образ, что перебудоражил его так внезапно. — Я слишком стар для тебя, Хан, — только и говорит Оби-Ван, стоит Хану чуть отодвинуться для глотка воздуха, и от ноток понимания, сочувствия перед глазами до боли светлеет, как от разряда молнии. — Неужели тебе так сложно спасти меня еще раз? Кеноби молчит, и Хан, если честно, очень рад, что не видит его взгляд. Какое-то чувство подсказывает, что тогда ему стало бы ещё поганей. Хан сдувается, слабнет. Он опускает голову старшему мужчине на грудь, впитывает тепло его кожи, слушает чуть сбившееся глухое биение сердца, что бьется в унисон с болезненно пульсирующей венкой на виске. Хан притуливается у Кеноби под боком, закидывая на него свисающие иначе с койки ноги, и отказывается уходить, умоляюще шепча: «Только не выгоняй меня к этим шумным извергам». Ему говорили, что когда он пьян — он жалок, но сегодня он, видимо, побил все рекорды. Теплая широкая ладонь ложиться ему на плечо, а вторая легко хлопает по спине, в итоге там и оставаясь. Кеноби вздыхает куда-то ему в макушку, соглашаясь со всем, и Хану кажется, что тот смертельно устал. Хан засыпает, зная, что, пока он здесь, все будет хорошо.

***

Через несколько дней Кеноби погибает, прикрывая их отход со Звезды смерти.