где у ума остановки, чтобы с него сойти?

Протяни мне ладонь — Ты увидишь лишь боль, мама, Лишь боль.

Он не может дышать. Ему перехватывают кислород резко, без предупреждений, и он чувствует, как легкие сжимаются и тело дергается в попытках избавиться от бегущих по венам электромагнитных волн. Он открывает рот в немом крике, но от бессилия не может даже поднести руки к пытающемуся хоть что-то вдохнуть горлу. Но смотрит твердо, яростно — смотрит, как на сумасшедшую. И знает, что Беатрикс это не нравится. Она наклоняется к его лицу и ставит колено между его ног, она ухмыляется как всегда мерзко и как всегда по-сучьи, мягко проводит рукой по плечу, а потом прикладывает холодную ладонь к щеке с легкой щетиной. Кожу покалывает. — Почему ты отказываешься? — она выдыхает ему прямо в губы, и Ривену противно становится от того, как явно она показывает свое превосходство, как открыто намекает ему на то, что делает. Он и без того понять может, что ему сейчас, черт возьми, угрожают. — Я же секси, ты помнишь? — она садится ему прямо на колени, тоненькими пальцами зарываясь в волосы, чуть оттягивая голову назад. Ее губы — на его шее, ее взгляд — полный насмешки и желания, у него в легких — все еще пустота. Ебанная нимфоманка. — Розалинда попросила лично тебя их потренировать, мы тебе доверяем. Я за тебя поручилась, дорогой, и это тебе не составит труда, — шепчет она, прижимая тело к телу, проводя носом вдоль линии челюсти. Его пальцы подрагивают от электричества — не настолько сильного, чтобы убить, но достаточного, чтобы обездвижить. — Будешь наслаждаться тем, насколько ты сильнее первокурсников. Издевается. Нахально целует, прекрасно зная, что Ривен уже секунд тридцать задыхается, а ему противно, противно, противно от такой Беатрикс, что уже больше походит на фанатика, чем на любопытную, умную стерву, которая его когда-то зацепила. У этой нынешней Беатрикс собственное мнение напрочь отшибли, и все, что она может — это постоянно бегать перед новой директрисой и потакать каждому ее желанию. И еще Ривену, если честно, противно от самого себя. Он ведь не остановился вовремя, он помог Дейну вылечить эту мелкую психичку, он каким-то образом вдруг оказался на стороне старой, самодовольной, но такой опасной-опасной Розалинды по своей, что странно, воле. Новая Алфея ужасна, в ней не продохнуть, здесь каждый твой шаг отслеживают, за тобой следят, как за крысой в банке, а он, черт возьми, выступает защитником этого режима. Он не хочет делать то, что делает, и ему жутко от того, что своевольничать ему больше никто не даст. Он сам позволил им загнать себя в угол. Он сам лишил себя всякого выбора. И когда Беатрикс силу свою убирает и он вновь может вдохнуть легкими пропитанный сигаретным дымом воздух собственной комнаты, то лишь хрипло усмехается: — Не знал, что ты любишь игры с удушением. И отвечает на поцелуй. Ему не страшно, но у него вязкий привкус во рту и куча мыслей в голове, одна с другой не вяжущихся. Он тонет, тонет, тонет и не представляет даже, как из ямы, в которую сам по ошибке шагнул, выбраться, как со дна, куда его затянули, подняться — хотя, кажется, он всегда был на дне. Они целуются страстно, долго, и это единственное, что у них осталось настоящего. Они оба знают, что разговор их пропитан ложью, они оба знают, кто кем манипулирует, кто какие чувства испытывает, но Беатрикс так наигранно наивно дергает бровками и с придыханием спрашивает: — Ну что, детка, поможешь мне? И Ривен открыто и честно смотрит ей в глаза, взглядом выражая все свое презрение, кривит в отчаянии улыбку, кладет руки ей на талию и, разумеется, соглашается.

***

Сэм лежит на больничной койке и улыбается тепло-тепло, покрепче перехватывая ее ладонь. Он снаружи весь будто светится, произносит своим низким шоколадным голосом: — Ты спасла меня. А потом еще одно, подбадривающее: «Ты молодец». Он повторяет эту фразу двенадцатый раз за неделю — Муза считала. Он повторяет это из раза в раз, когда видит, как она хмурится, как грустит или раздражена, он приятно улыбается, приподнимается со своих белых простынь, а иногда даже вскакивает с постели, чтобы показать — смотри, мол, я жив-здоров, и в этом есть и твоя заслуга. Это, конечно, неправда — так, по крайней мере, Муза считает. Но он так отчаянно рвется доказать это, что она в конце концов даже сопротивляться не пытается — Сэм чистый, Сэм живет в своем прекрасном-прекрасном мире, ну или хотя бы пытается создать видимость этого. Ему каждый день на телефон приходят сообщения с домашкой от одногруппников, и он усиленно занимается, обложившись учебниками по ботанике и своим красивеньким-красивеньким мелким почерком записывая аккуратные зелено-черные конспекты. Муза в эти моменты на него просто смотрит и умиляется, а потом заходит медсестра и спрашивает о его состоянии — измеряет температуру, осматривает место повреждения, а потом снова уходит, оставляя Музу со своими эмоциями и тем, кого она чуть ли не обрекла на смерть из-за собственных страхов. И Сэм разглядывает ее состояние, снова улыбается, расслабляется специально, чтобы и ее расслабить, вновь повторяет, что все хорошо, но Муза знает, чувствует, что это, черт возьми, не так. Она отворачивается, когда он изо всех сил стремится помочь, шепчет ей что-то до боли нужное, правильное, обнимает крепко-крепко и смеется. Искренне, вроде как. Муза расплывается в его объятиях, растворяется, как какао-порошок в горячем молоке, и отчего-то отчаянно хочет потянуться к наушникам, что лежат на прикроватной тумбочке вместе с какими-то полезными отварами, что принес мистер Харви пару дней назад. Сэм хороший, Сэм всегда рядом, Сэм светлый-светлый-светлый и всегда пытается ее успокоить, утешить. Но у него уже, если честно, не очень получается. Он ведь вместе с вирусом зараженного и сам растерял все свое спокойствие. Сэм увидел смерть — впервые, кажется, в жизни, — у Сэма его прекрасный-прекрасный мир разбился на миллион маленьких стеклышек, ни в одном из которых истина не отображается, у него вся его вера в вечное и вездесущее добро прошлась угловатыми трещинами, — потом, правда, он эти трещины кое-как сваркой с нарисованным на корпусе цветочком заварил, но заново привести в идеальное состояние ее, разумеется, не получилось. Так он и ходит, со шрамами в душе и в сознании, неловкими стежками чьей-то (очевидно, собственной) рукой затянутыми, потому что смелости обратиться хоть к кому-то не хватает (потому что даже самый лучший доктор не сможет вшить обратно испорченное сердце). Он все еще делает вид, что все нормально, что ничего не изменилось, он все еще притворяется, будто способен быть таким же незаметным, перманентно однотонным фоном для вечно мечущейся Музы, как и раньше, он все еще старается подавить собственные эмоции. Но иногда он говорит будто невзначай: — Как, по-твоему, что было бы, если б я умер? Или: — Папа сказал, что за эти два месяца погибло шестеро учеников Алфеи. Или, что Музе не нравится больше всего: — Ты боишься смерти? Черт. Муза смерти не боится, Муза боится того, что случится за несколько секунд до нее. И еще она боится, что умрет кто-то из ее относительно близких. Отец, Аиша, Стелла или Терра с Блум — и еще, разумеется, Сэм. Почти снова. Она смотрит на него, а он ей улыбается, с любопытством и немного настороженно глядя, он садится по-турецки на своей койке, откуда должен будет через три дня съехать обратно в комнату, и начинает рассказывать что-то про новой альбом какой-то инди-группы, про ее прическу, про то, что планирует представить на проекте по магическому натуроведению современный экземпляр мандрагоры из «Гарри Поттера», про то, что недавно, в спешке пройдя сквозь стену, стараясь незаметно посетить библиотеку, наткнулся на непристойную сцену между Ривеном и Беатрикс, про то, что Ривен будто бы почувствовал облегчение, когда он появился, и даже не разозлился, а еще про то, что Беатрикс как-то тяжело… Впрочем, на этом моменте он прерывается, переводя тему на что-то другое — на экзамены, кажется, — и старательно делает вид, словно бы ничего не было, словно бы при воспоминаниях о Беатрикс он не ощутил резкую вспышку тревоги и даже раздражения, и снова заливисто смеется, снова как будто бы искренне. Надеется, что Муза ничего не успела заметить и почувствовать. Но Муза чувствует. Муза же — эмпат. И она целует его тепло, нежно, как и всегда, она садится ближе к нему на кровать, поддерживая эту игру в непонимание, а на деле — честное понимание, а он в передышках говорит что-то про пару по теории магии, которая начнется у нее через пять минут. Заботится. И знает же, что Муза на пары после смены руководства ходить, честно говоря, ненавидит. На них она ощущает себя хуже, чем в одной комнате с вечно притворяющейся Террой, на них царит гнетущая атмосфера вечного напряжения, на них нервы фей натянуты, как железные струны электрогитары, которую так любила ее мать. И даже когда Розалинда уроки не ведет, студенты все равно умудряются так давить, давить, давить на сознание Музы, что она едва ли в обморок не падает и болтовню остальных девчонок совсем-совсем не слышит, а буквы в учебнике перед глазами разбегаются, как маленькие букашечки. И Муза думает, что она сама — тоже маленькая букашечка в этом чертовски огромном и с недавнего времени таком жутком замке. И хоть Розалинда в свое сознание не пускает, и без того понять не трудно, что она просто безумно довольна своими достижениями и собой. Что она лицемерит и даже скрыть не пытается, что слабых учеников презирает, а Алфея превращается в какую-то военную школу, где всех только на бой и готовят (Музе она недавно сказала, что хорошие феи разума способны контролировать сознание и внушать все, что вздумается, — она, впрочем, это и так знала, только не думала, что ей овладеть этим умением придется сразу уж на первом курсе). И когда Муза думает, что не справится, когда она игнорирует Аишу и закрывается в своем мире музыки, когда она раздражается от любого слова Терры, Сэм приходит ей на помощь. Он всегда приходит на помощь. Сэм такой хороший, Сэм такой добрый, такой просто-напросто потрясающий, идеальный, словно создан был какой-то романтичной особой в игре симс — вот здесь волосок подправить, а здесь добавить качество: «Бескорыстность». А потом еще: «Лояльность». «Рациональность». «Безмятежность». Сэм и правда безмятежен, только ему, разве что, в отличие от аватара симс, страшно. Ему больно, он в недоумении, он озабочен и расстроен. Сэм потому что, знаете ли, все еще человек — все еще живой и настоящий. Он все-таки не картонка какая-то, и Муза это прекрасно понимает, но смиряться не хочет, потому что в глубине души остро чувствует: это уже не тот неизвестный парень из столовой, которого она преследовала, он уже тоже превратился в хаос, который господствует в коридорах и течет по жилам окружающих. Который главенствует в ее собственной голове. Смиряться не хочет, потому что то единственное, что свело ее с ним, перестало существовать. Но она не обращает внимания. Она решает, что раз переборола себя тогда, когда он умирал, переборет и сейчас — так же вроде бы поступают сильные девочки. Так поступают бойцы. Она в него влюбилась не только из-за эмоционального фона, она в него влюбилась, потому что это Сэм, — убеждает она сама себя и сама себе же не верит, глухо и протяжно вздыхая. А потом оправдывается устало: хотя, если подумать, зачем вообще кому-то верить себе? Дейстительно, Блум ведь доказала, что почти всегда это не очень-то правильно, а Муза неправильно поступать не хочет — да, думает, все дело в этом. Муза больше не хочет причинять кому-то боль. И она все эти ощущения своего парня сквозь себя пропускает, как холодный душ принимая, тоже держит его за руку крепко-крепко, когда звенит звонок и когда из коридора перестают доноситься голоса. Когда он тянет ее на себя и целует, а потом кидает ей рюкзак и настойчиво, но все равно по-своему мягко отправляет на пары, вновь повторяя, как мантру: «Все будет хорошо». Ничего хорошо не будет, но она его руку — теплую, крупную, — последний раз сжимает в прощании. И отпускает.

***

— Я вчера снова попыталась превратиться. Мы стояли в магическом круге с Розалиндой, и я чувствовала, что вот-вот получится, но почему-то опять не вышло. Ты бы видел, как она на меня смотрела, Скай, я будто бы ее смертельно разочаровала. Я вообще не помню, как в прошлый раз у меня крылья появились, помню только, что зла была сильно. Думаешь, в тот раз мне просто повезло? — Блум говорит складно, без остановки и с придыханием, Блум вытирает рукавом красной водолазки кусочек салата, прилипший к щеке, и с любопытством его рассматривает. Они сидят посреди переполненной столовой, и где-то за соседним столиком Стелла разговаривает со своими подружками со второго курса и изредка к ним поворачивается, приветливо улыбаясь. Стелла сегодня в своем любимом желто-оранжевом коротеньком платьишке, в котором она была на их первом свидании, у нее на пальце — семейное кольцо, и до Ская доносится периодически ее уверенный, чуть ли не властный голос: «Тот, который с факультета темной магии? — или: — Не помню такой, она точно в прошлом году выпустилась? — и еще, отчетливое: — Я скучаю по Даулинг, хоть она и была стервой». Девочки вокруг нее все те же, что и год назад, девочкам вокруг нее, видимо, слухи об ослеплении подруги не страшны, девочки эти, кажется, Стеллу по-настоящему уважают. Она этого, конечно, не понимает — она долгое время после инцидента никого вокруг, кроме Ская, не видела, и он искренне рад, что она все-таки не одна. Стелла сегодня красивая и спокойная, вчера королева Солярии уехала из Алфеи, разрешив ей остаться на личном обучении у Розалинды, и она облегчение чуть ли не смертельное почувствовала, радовалась долго-долго, почти открыто, — он знает, потому что рядом тогда был, он знает, потому что потом они еще час сидели на крыше, соревнуясь, кто дальше запустит самодельной рогаткой камешек, пока по кампусу не разнесся тревожный звук, извещающий о скором отбое. Они спускались по лестнице почти молча, и Стелла его обняла на прощание и сказала тепло, чисто по-дружески: «Блум вроде хорошая, но ты только ей особо зазнавайся не давай, а то мало ли. Если что, я всегда рядом. И будь, ради всего святого, счастлив». Он, наверное, счастлив был бы, если бы над школой не стояла страшная ведьма, он, наверное, счастлив был бы, если бы у него возможность была хотя бы минуту поговорить с бывшим наставником. Он, наверное, счастлив был бы, если бы у него была возможность разобраться. Скай думает, что тот, кто сказал, что счастье в неведении — был прав только на половину. На ту, где говорится, что в ведении — несчастье. А остальную он наивно подогнал под какую-то неведомую формулу оптимизма: Скай думает, что счастья относительно знания или незнания вообще существовать не может. И он поэтому Блум прекрасно понимает в том, что она вся на нервах была, когда ей вечно что-то недоговаривали, и частично осознает свою вину за то, что следил за ней по просьбе… просьбе своего наставника. Чувствовать себя обманутым — паршиво, но более паршиво не знать, в чем именно тебя обманули — это истина непреложна, и Блум имела абсолютное право на все, что сделала и не сделала. Ну, если это все, конечно, рассматривать чисто теоретически. Блум, Скай считает, на практике вообще рассматривать невозможно. Она, разумеется, как выразилась Стелла, девушка и правда «хорошая», она девушка комфортная и веселая, но она такая простая-простая и загадочная одновременно, что сразу же диссонанс возникает, она решительная, вольная и самостоятельная — она парадокс, и Скаю все это и нравится. Его завораживают ее противоречивость, искренность и чистота, ее абсолютная самодостаточность как личности, независимость и уверенность в собственных силах. Еще, конечно, его завораживают огненные локоны, вечная улыбка и дырки на бедрах в летних темно-синих джинсах — но это, правда, уже совсем другой разговор. Он переводит взгляд на замолчавшую Блум и накрывает ее ладонь своей: — Тебе не могло просто повезти в пробуждении древней магии. Это как кататься на велосипеде: один раз сделаешь и никогда больше не забудешь, — он отпивает сок из пластиковой коробочки и резко жалеет, что сейчас рядом с ним нет Ривена, который предложил бы выйти на улицу покурить. Блум покурить не предложит — Блум все еще немножечко пай-девочка, и всю эту тусовку воспринимает пока как какое-то новое занимательное развлечение. Скай же в этом развлечении утонул с головой уже давно, оно для него скорее как лекарство. Чертово лекарство, вызывающее зависимость. — Можем потренироваться сегодня вечером, если хочешь? Разобраться, какие хорошие воспоминания ты можешь использовать. Блум смотрит на него открыто, выжидающе (почти требовательно), а потом хмурится, губы поджимая и глазами бегая из стороны в сторону, словно кого-то высматривая: — Не уверена, что у меня есть настолько сильные светлые воспоминания. Гнев испытывать проще. Не помню, чтобы хоть раз в жизни радовалась так же сильно, как и злилась, например, на ту же Даулинг. Она пожимает плечами, а Скай внимательно ее рассматривает, пытаясь найти хоть каплю сомнения в сказанных словах, — но нет, пустота, все такой же честный взгляд и незаметный мазок салатного соуса в уголке приоткрытого рта. Ему хочется это пятно вытереть, но Блум в тот же момент облизывает нижнюю губу, и он вздыхает: — Проще — не значит лучше, ты же знаешь. Ты справишься. Если не будет хороших воспоминаний — создадим, — говорит он твердо, искренне, улыбается ей мягко и явно любяще глядит в зеленые глаза. Для него тема директрисы Даулинг — табу, вместе с темой арестованного за покушение на жизнь Андреаса из Эраклеона Сильвы. За покушение на жизнь его ебанного шестнадцать лет как мертвого отца. Но Блум этот факт умело игнорирует, будто пытаясь ему доказать, что все нормально, что это жизнь, и избегать ее — совсем-совсем не вариант. (Скай точно не знает, но надеется, что она преследует именно такие цели.) Она ведет себя, как обычно, она все такая же взвинченная, как и неделю назад, только сейчас, правда, не пытается его вырубить. Этот момент, кстати, они тоже не обсуждали. Она кинула только что-то вроде: «Мне нужно было найти ответы, извини, я не знала, что мы будем целоваться, я должна была понять, кто я, это было важно, понимаешь? Я рассчитываю на тебя, но прости меня», — и еще множество всяких «нужно» и «важно», которые Скай безоговорочно принимает и в которые верит. Блум знает, что для нее правильно, а что неправильно — она ведь, в конце концов, это же и ради его блага сделала. Чтобы узнать правду. Да же? Мотивы и цели всех действий своей девушки Скай не может понять даже частично, он иногда смотрит на нее, как на какую-то далекую-далекую инопланетянку, как на «человека, упавшего на Землю» Тевиса — у них, разве что, тут совсем-совсем не Земля, а Тевиса никто не проходит. Алфея находится на территории солярийского государства, Алфею охраняет солярийская армия, и мама Стеллы для них — для каждого ее ученика — то же, что и главный начальник. Даулинг все эти годы их уверенно защищала, но вот Розалинда готова пойти на любые уступки, лишь бы обрести еще большую власть. Розалинда, считает Скай, отвратительна. И он разговор о том, что произошло в магическом круге, откладывает, потому что знает прекрасно, что никто Блум не винит больше, чем она себя, а еще что у них и без того проблем в этой жизни достаточно — вон, например, у выхода из столовой охранник стоит в пафосно черном костюме, призванный следить за порядком, а за одним из столиков сидит группа студентов — первокурсников, вроде бы, — и явно подозрительно поглядывает на остальных, словно хочет очередного предателя выискать (на этой неделе он узнал, что у него в группе аж три поклонника нового режима, с ожесточением пропагандирующих Великую Войну против Великого Зла, сами особо ничего не понимая в ее причинах). Скаю кажется, что скоро это может вылиться в какой-то культ личности. Блум напротив вдруг внезапно подскакивает со своего места, на ходу накидывая на правое плечо переполненную совсем ненужными тетрадками сумку, в спешке бросает: — Давай отложим пока тренировку. Поговорим позже? Я напишу тебе до начала пары, — легко, невесомо целует его в губы и улыбается, и Скай видит, как она убегает куда-то в сторону коридора, а затем кричит звонко-звонко: — Беатрикс! Погоди! У Блум на ногах — белые кожаные кроссовки, к спине, к красной блузке, липнут яркие-яркие рыжие волосы, и черная сумка с разноцветным ремнем бьется о бок. Она оставляет его одного вместе со своей пустой тарелкой и пластиковым стаканчиком, она в очередной раз куда-то уходит, убегает, чтобы с головой удариться в поиски ответов на бесчисленные вопросы, чтобы снова думать о чем-то «нужном» и «важном», чтобы потом опять, быть может, спасти их всех. И затем вновь куда-то убежать. Он с секунду глядит ей вслед, а затем встречается глазами с тоже уходящей Стеллой, которая всем своим видом будто напоминает: «Не давай ей особо зазнаваться». От нее с подружками тянется шлейф дорогих духов, легкого, такого же незаметного, как и его с Блум поцелуй, смеха и поразительной, сбивающей с ног решительности. Даже если та группа шпиончиков Розалинды к ним сейчас подойдет, он не дрогнет: это будет не его битва. В столовую заходит Ривен, демонстративно игнорируя плетущегося сзади и выкрикивающего какие-то глупости Дэйна. У него круги под глазами, капюшон толстовки на голове, руки в карманах и вид такой заебавшийся-заебавшийся, что Скай решает: нужно все-таки закурить. Он встает с места и убирает на свой поднос тарелки и стаканчики, он отодвигает напыщенного Дэйна в сторону и встречается взглядом с берущим в автомате кофе другом, он отвечает на закатанные глаза кивком в сторону коридора и тихим «Пойдем» и идет на улицу. И знает, что Ривен последует за ним.

***

Она сидит на подоконнике общей гостиной и протирает пыльные листья очередного суккулента — один за одним, один за одним, и снова по кругу, так, что каждый миллиметр растения уже блестит. Но она об этом не думает. В правый глаз бьет слишком яркое солнце, и она чувствует, как ткань платья уже нагрелась под его лучами, а тонкая золотая цепочка на шее обжигает. Не думает. Вокруг никого нет, и никто ничего не говорит, и она почти на автопилоте расправляет чуть погнувшийся стебель и прислоняется затылком к каменной стене замка. Ее пальцы слегка подрагивают, и она впивается взглядом в одну точку — в какую-то парочку, сидящую внизу на лавочке в небольшом сквере академии: девушка кладет голову на плечо парню, как видит Терра, очень красивая, стильная — в клетчатых красных брюках и черном топе, — а парень что-то, вроде как, говорит. Мимо них какие-то студенты проходят, дружно смеясь. Но она не думает. У нее в голове пустота перемешивается с ноющим чувством в груди и чем-то бессмысленно и бесцельно болящим где-то в районе живота. Группа смеющихся уходит из поля зрения, и она наконец-то начищенный суккулент ставит в сторону и вздыхает: начинает, в конце концов, думать. Надо бы, надо бы себя перебарывать. Она руки свои разглядывает с какой-то болезненной тщательностью — то, как кисть переходит в предплечье, исполосывая кожу глубокими складками, как эта кожа волнами проходится, когда она локтем встряхивает. И думает, что она себя не ненавидит. А еще — что, кажется, совсем-совсем не ненавидит Стеллу. Даже, наверное, она ей нравится — несмотря на всю свою нахальность, предвзятость, язвительность, лицемерие, притворность… На то, что она ее постоянно осуждает за все, что можно, на то, что называет почти всех бесполезными, на то, что постоянно ссорится с Аишей и критикует ее за ее поступок недельной давности. Да, Стелле она искренне сочувствует. Терра же добрая, она же, черт, хочет со всеми дружить. И поэтому последствия страданий своей подруги — а она не боится ее теперь так называть, потому что Стелла пару дней назад подарила ей такое красивое-красивое светло-зеленое платье, что как-то по-другому думать и не получалось, — ей не важны совершенно, то есть важны, но не больше, чем сам факт страданий. Ей ведь даже не обязательно эмпатом быть, чтобы видеть, как она все время ходит такая подавленная-подавленная, будто вот-вот завоет или заплачет, ей не обязательно разговаривать с ней, чтобы узнать, насколько ей больно. Терра не хочет думать о том, что Стелла однажды с этой болью не справится. И поэтому искренне радуется, вспоминая, что сегодня та наконец смогла вздохнуть свободно, что утром она даже с Музой непринужденно разговаривала, а потом бросила какую-то шутку в сторону Блум и Ская, вспоминая, что она, кажется, предложила сегодня вечером посмотреть фильм. Терре действительно хочется верить, что все, что происходит — реально. Отец не вылезает из своей оранжереи, а Сэм — из больничного крыла, она одна и вроде как — удивительно — не одинока. У нее впервые кто-то есть, и она знает, что через полчаса с плаванья вернется Аиша и начнет учить ее рисовать стрелки и они будут обсуждать ужасное поведение какого-нибудь очередного сериального персонажа и тест по математике. Знает, что Блум сегодня поговорит с Беатрикс и принесет хоть какие-нибудь новости по поводу пропавшей директрисы Даулинг, что Муза вечером опять наденет свои наушники и будет рада, когда Терра ее обнимет. Она на секунду лишь думает об этом и тут же закрывает глаза. Ей ведь, честно говоря, все это кажется не особо правдоподобным. Она ведь знает, что она некрасивая, что обладает неподходящей фигурой — знает, что толстая. И что не может завести нормальный диалог. И что со своими цветами еще в прошлом году почему-то всех уже достала и еще что в комнате девочки между собой первоначально общались намного лучше, чем с ней. Что Муза даже со Стеллой больше контактировала. Знает, что над ней постоянно смеются, знает, что за несколько лет проживания в Алфее так и не нашла себе ни одного — просто-напросто ни единого — приятеля, не говоря уже о друзьях. Знает, что когда она подсаживается к кому-нибудь за столик в столовой, все разговоры сразу же затихают, и люди переглядываются между собой, словно в поисках ответа на вопрос: а что эта толстушка здесь забыла? Кто-нибудь ее знает? Все ее, конечно, знают — она ведь постоянная помощница учителя по ботанике, его дочь, если уж на то пошло, — но никто виду не подает, а то, упаси бог, она за эту возможность зацепится и не отстанет. Почему она пришла? Им ведь этого совсем-совсем не надо, им некомфортно и даже противно. Она кому-нибудь, хоть кому-нибудь здесь нужна? Терра знает, что никому не нужна. Но она совершенно точно не знает, почему. И поэтому она чертовски сильно радуется, что сошлась с соседками, и даже представлять себе не хочет, что было бы, если бы это было не так. Терре, кажется, страшно от одной мысли об этом. Они все добрые (ну, в глубине души по крайней мере), они все умные и интересные-интересные, а еще им совсем не плевать на то, что творится вокруг. Они в огонь и воду полезут, лишь бы правду раздобыть, лишь бы своего добиться, они все такие сильные, что Терра даже, наверное, гордится. Радуется. Вероятно, она была бы даже счастлива, если бы не Розалинда и притупляющий взгляд отец, бормочущий что-то вроде: «Тебе больше не разрешается ходить в лабораторию» и «Ты задаешь слишком много вопросов». Терра думала, если честно, что он из их ссоры в кабинете директрисы что-нибудь да и вынесет, но ему хоть бы хны: он даже с Сэмом не хочет ни о чем важном разговаривать. Она смотрит в окно. На улице солнечно, тепло-тепло, на улице специалисты тренируются и что-то беспорядочно выкрикивают, по улице солдаты Солярии ходят, руки на ремне со странным оружием постоянно держа. Терра на улицу, если честно, не хочет. Она вообще ничего не хочет — она уже ничего не понимает, начиная с возвращения Андреаса и заканчивая, черт возьми, поведением Ривена. Первый появляется на занятиях специалистов вместо Сильвы (она знает, потому что Блум об этом постоянно рассказывает, жалуясь), и вышагивает с приторно-важным лицом, и пытается, кажется, — опять по словам Блум — восстановить отношения со Скаем. Получается, на самом деле, не очень. Было бы удивительно, конечно, если бы оно было наоборот, — думает Терра. Второй же… Ривен с момента возвращения Беатрикс снова изменился, прекратились их странные разговоры, а он потерял свой обреченно-равнодушный вид. Терре иногда кажется, что теперь он выглядит, как живой труп. Она не знает, почему он снова тусуется с Беатрикс, не знает, почему он вдруг стал куратором для одной из групп первокурсников-специалистов, но Муза еще в начале недели, когда они сидели в столовой, вдруг болезненно сжалась, схватившись за голову, и Аиша еле как успела натянуть на нее наушники до того, как она закричала. Терра видела, что это случилось в тот момент, когда внутрь зашел Ривен. Муза с тех пор его старательно избегает и печально хмурится, когда кто-то упоминает его имя. У Ривена какие-то очень-очень большие проблемы, но никого из них это, разумеется, не касается. Его тяжелая, уничтожающая аура и взгляд, презирающий всех вокруг, кроме, кажется, Ская, эхом разносятся по всей академии, и Терра искренне не понимает, что не так. Хотя ей, конечно, плевать.