arte et marte

No one calls you honey, when you sitting on the throne

Ренджун любуется на свое имя на почетных грамотах ректора; он довольно ухмыляется, когда спиной ощущает взгляды других студентов; его переполняет гордость, когда он смотрит на стопки листок с тестами, на которых жирными красными чернилами красуются по девяносто баллов. И ему нравится ощущать свое превосходство, когда он сдает экзамены лучше всех и набирает высочайшие баллы на сессии. Собаки лают во дворе, крысы ползают по канализации, а он шествует, как король, по коридорам Оксфорда, главного университета Великобритании, одного из престижнейших учебных заведений мира, куда стремятся молодые люди со всей планеты. У каждого животного своя среда обитания, и Ренджун выбрал себе лучшее. Оксфорд — это дверь в лучшие свитки общества, и он собирается войти через нее во что бы это не стало. Третий курс. Время игр закончилось, сказал им куратор в начале учебного года. Ренджун тогда про себя усмехнулся, он и не поступал сюда ради игр. Он размеренно шагает по вычищенному коридору первого этажа, где располагаются просторные двухэтажные аудитории. Весь путь занимает минут пять, пара начинается с 9:50, когда он зайдет в аудиторию стрелочка часов будет указывать точно в 9:45, и у него останется ровно пять минут на то, чтобы найти свободное место, достать тетради и ручку, а также ноль секунд на то, чтобы поддержать с кем-то бессмысленный small talk. Ренджун презрительно поджимает губы, когда видит, как многие стекаются к крайним местам. Он же всегда сидит за первой партой, и он всегда готов улыбнуться преподавателю, если он задержит взгляд на нем. Это же так элементарно: если хочешь, чтобы тебя заметили и вспомнили на экзамене, мелькай перед глазами лектора как можно чаще. Начинается новый курс дисциплины «Эстетики». Ренджун открывает тетрадь и наблюдает за тем, как входит ассистент Ли Тэен. Он уже знает его имя, и знает он его еще с первого курса. Ли Тэен — звезда кафедры философии и всего института. Молодой, красивый, стройный, в черном длинном пальто, словно поэт девятнадцатого века, — таким он гулял по учебному корпусу, и не раз Ренджун случайно подслушивал верещания девочек и не только их в очереди на буфет или в тесной коробке лифта. Он соврет, если скажет, что не ожидал начала его дисциплины, и он соврет, если скажет, что не хочет произвести на него впечатление. О, он так и жаждет того, что Ли Тэен будет смотреть только в его сторону, что из всех студентов он, конечно, выделит одного Ренджуна, ведь он, Ренджун, такой начитанный, такой интеллигентный, и в эстетике он разбирается получше, чем его сонливые, немытые по утрам сокурсники. — Добрый день, студенты. Я Ли Тэен. И мы начинаем с вами курс «Эстетики», — произносит он громким, но мягким голос. — Давайте начнем с детского вопроса — что, по-вашему, такое эстетика? — Что-то красивое, — раздается чей-то женский голос. Ренджун еле слышно усмехается. Он пока что не собирается отвечать, чтобы не ляпнуть ненароком глупость. Тэен делает глоток из своей бутылки, прочищая горло, и начинает вещать: — Не совсем, но вы близки. Ладно не будем гадать. Вообще эстетика — это один из разделов философии, и для начала было бы неплохо разобраться в том, что такое «философия». Что такое философия? — обращается он к аудитории. Ну, на этот вопрос Ренджун знает ответ: — Это наука о познании. Дословно с греческого означает «любовь к мудрости». — Ммм, — Тэен призадумывается. — Что-ж, это действительно так, но нам нужен краткий ответ, потому что если мы обратимся к определению: «философия — это любовь к мудрости», то нам придется ответить на множество вытекающих вопросов — что такое «любовь»? что такое «мудрость»? Это очень сложные вопросы…. — Философ Хайдеггер писал, что философия — это вопрошание, — раздается с первых рядов. — И я согласен с ним. — Вопрошание! Совершенно точно. То есть умение задавать вопросы, не так ли? Ренджун резко поворачивается к голосу и видит парня, на вид корейца. Он явно новенький на их потоке, потому что Хуан совершенно точно запомнил бы это красивое, точеное лицо, если бы их пути как-то пересеклись. — В философии нет однозначных ответов, зато есть вопросы. Например, какие? — В чем смысл жизни? — отвечает Ренджун. И практически с ним в унисон заговаривает новенький: — Кто мы и откуда произошли? — Да, да, — Тэен одобрительно кивает. — Это доподлинно философские вопросы. Еще помимо ваших вопросов, есть и другие, например, что значить «быть»? Вот как вы понимаете этот вопрос? Почему из этого вообще надо делать какую-то проблему? Ренджуну хватает всего пары секунд, чтобы пораскинуть мозгами и ответить: — Например, ваш стол есть, и это вполне очевидно, что он существует. Но можно вообразить синего кота. Синий кот тоже в какой-то степени есть, но не в том, что стол. А в каком? Существует ли синий кот так же, как и существует ваш стол? — Молодчина, — Тэен улыбается. — Вот видите, какие простые вопросы создают огромное поле для рассуждений и также самую обширную категорию философии — это… — Онтология, — доканчивает за него парень за соседним рядом. Ренджун снова поворачивается к нему, и их взгляды встречаются. — Именно. А еще задают и такой — что значит «знать»? На этот вопрос отвечает раздел… — Гносеология, — снова отвечает новенький. «Как некультурно перебивать преподавателя», — недовольно думает Ренджун. — Да, вы правы. А еще есть очень важный вопрос — что такое «добро»? Какую область философии он порождает? Ренджун хмурится. Это слово так и вертится на кончике языка, но он все никак не мог вспомнить. — Этика. Ренджун с досадой в глазах смотрит на этого корейца еще раз. «Кто он такой, черт возьми? Откуда взялся?» — Вот именно. Эстетика тоже является областью философии. Какой вопрос порождает он? — Что есть «прекрасно»? — отвечают одновременно Ренджун и новенький. Дальше Тэен еще больше рассказывает о философии, и Ренджун ловит себя на том, что слушает его с замирающим сердцем. Давненько лекции не вызывали в нем такого колоссального интереса. Скосив взгляд, он замечает, что и этот новый парень слушал его с большим увлечением. — Я дам одно практическое задание, которое вы предоставите мне в конце этого курса, так что у вас много времени на его выполнение, — объявляет Тэен в конце пары. — Это эссе на тему «Человеческая жизнь как произведение искусства». Ренджун пишет задание в своем журнале и отмечает, что надо приступить к нему уже на этой неделе. Он решает для себя, что напишет лучшее эссе. Слухи о новеньком разносятся быстро, и совсем скоро он узнает его имя — На Джемин. Ренджун против воли заговаривает о нем с одним своим приятелем из группы. Приятелем, не другом — друзей у него нет. — На Джемин перешел из Сеульского университета. Не знаю, как ему это удалось, потому что это практически невозможно. Нужно сдать все промежуточные экзамены на английском, и он сдал все! Да еще и стипендию получает. — Он в кафедре классической филологии? — уточняет Джун то, что слышал из сплетен. — Ага. Хорош зараза, да? Не только мозгами вышел, но и лицом. Ренджун на это лишь улыбается. Перешел из Сеульского университета? В Оксфорд? И он думает, что если он был лучшим в своей провинции, то сможет добиться всего этого и здесь? «Выскочка», — презрительно обзывает его про себя Ренджун. — «В факультете иностранной филологии я впереди всех по баллам, и он даже не представляет, какой огромный это труд». В этом семестре у них пересекаются много поточных пар, но самое главное они занимают соседние ряды на «Эстетике». Но у него довольно много дел и без Джемина. В общаге после пар Ренджун стучится в комнату Марка Ли. Он застает его лежащим на кровати. Они здороваются. — Как насчет новой справки? Мне как обычно, по состоянию сердца. — Извини, чувак. Не получится. — Что? — восклицает Ренджун. Еще с первого курса Ренджун покупал у Марка фальшивые справки об освобождении от физры. Ему хватило одного занятия, чтобы понять для себя, что он и дня не проведет больше внутри этого вонючего зала вместе с не менее вонючими парнями. — Но почему? — Меня накрыли. Деканат сказал, что еще раз меня поймают, то все, — Марк проводит ладонью по шее, — конец мне. — Но, а как же… а как же… я? Он звучит так жалко, что хочет ударить себя. — Ну, придется тебе ходить на занятия, — он с жалостью смотрит на него. Марк из другого факультета, откуда ему знать, что он, Ренджун, был лучшим студентом на своем этаже, тогда он не посмел бы жалеть его. Из его комнаты он выходит раздраженным. Ходить на физру? Он неверующе качает головой. С освобождением от физры у него появлялась куча времени, которые он мог потратить на дела более важные. И от перспективы, что утром он теперь будет проводить в спортивном зале, а не в библиотеке, как это было раньше, он хочет закричать. Заставив себя успокоиться, он берет в руки телефон и звонит своему одногруппнику, который так же, как и он, пользовался поддельными справками. — Привет, Сэм. Ты слышал, что Марк завязал? — Да, конечно, слышал, — звучит он удрученно. — Хотел вчера купить, да вот… — И что делать? Есть другие люди, которые этим занимаются? — Были, но после рейда многих засекли. И вообще сейчас с этим очень сложно. Все испугались и не хотят искушать судьбу. — Господи, — выдыхает Ренджун. — Можно из города заказать, но боюсь, что качество подведет. А если подведет качество, то ничем хорошим история не закончится…. — Ясно, я понял тебя. Ренджун сбрасывает звонок. Оставался один выбор — выбить освобождение на мед. осмотре. Каждый год перед началом первого занятия по физкультуре студенты проходят мед. осмотр, где получают направление в физкультурные группы: основная группа для абсолютно здоровых, подготовительная для тех, у кого есть небольшие заболевания, медицинская для тех, у кого есть серьезные диагнозы, и освобожденные, которые не ходят на пары, но пишут рефераты. Рефераты никто не проверяет, и Ренджун все эти годы просто списывал их с интернета. Большинство студентов слишком ленивы или тупы, чтобы разобраться с информацией на сайте университета и записаться на прием дистанционно, поэтому они огромной толпой топчутся после пар в студенческой клинике и заходят по свободной очереди. Ренджун же приходит по записи утром, когда в коридоре сидит всего-то три человека, и среди них он с удивлением обнаруживает Джемина. Он сидит, закинув ногу на ногу. Его черная челка ниспадает на лоб прямым пробором. Все его лицо кажется неподвижным, и только глаза энергично скачут от одного места к другому, исследуя клинику. Остальные две девушки довольно часто косятся в сторону Джемина, и Ренджун не может их винить за это, потому что сам с неудовольствием замечает, что не может оторвать от него свое внимание. Скачущие глаза Джемина наконец-то встречаются с глазами Ренджуна, и Хуан отвечает на его взгляд спокойно и холодно, ни единый мускул на его лицо не вздрагивает — уж что-что, но свои эмоции он умеет держать в узде. Но и На тоже не промах. Он смотрит словно статуя, а потом внезапно расплывается в улыбке — в ядовитой, насмешливой улыбке. Едкий комментарий застревает в горле Ренджуна, но он не позволяет себе поддаваться такой дешевой провокации. Достав из портфеля тетрадь, он повторяет тему сегодняшнего семинара по актуальным проблемам филологии в ожидании своей очереди. Сначала идут девушки. Минуты проходят за минутами, и Ренджун чувствует, что Джемин все еще пялится на него. Это постепенно выводит его из себя. Он ненавидит свое тело за то, что сердцебиение предательски ускоряется, и в конце концов тетрадь летит обратно в портфель. Он вскидывает голову, смотрит прямо в карие глаза сидящего напротив и ровным голосом говорит: — Хватит глазеть на меня. — Это запрещено законом? — Нет, это просто некультурно. — Да ну? — он небрежно вскидывает бровь. — Тогда мне вдвойне плевать. — Научись манерам, — шипит Ренджун и встает со стула, потому девушки как раз вышли из кабинета, и медсестра уже зовет их. Медосмотр закончился провалом. Уж как он не старался: он и жаловался, и ныл, и просил от всего сердца (с тайным желанием плюнуть ей в лицо), и уговаривал, и даже было не дошел до взятки, но строго поджатые губы медсестры остерегли его от этого. И теперь он с ужасом смотрит на бумажку с печатью, где аккуратными печатными буковками написали: «Здоров. Основная группа». Сразу же после него выходит Джемин. Стоя сзади, он подглядывает за плечо в его справку. — Основа? Я тоже в основном. Mens sana in corpore sano¹, — он одаривает его сладчайшей и очевидно фальшивой улыбкой и неспешно идет к лестнице, ведущей на первый этаж. В последний момент Ренджун осознает, что Джемин сидел с ним в одном кабинете за шторкой и наверняка слышал всего его завывания и просьбы. От нахлынувшего стыда он больно закусывает губу. Первая пара по физкультуре стоит уже завтра, в субботу, и Ренджун в душе проклинает человека, который посчитал хорошей идеей ставить физкультуру восемь часов утра. За двадцать минут до занятия Ренджун стучится в дверь кабинета тренеров. — Проходите. — Здравствуйте, мистер Лотман, — обращается он к загорелому, тучному мужчине за сорок. — Меня зовут Хуан Ренджун. — Чего тебе, Ренджун? «Что-ж, он довольно бесцеремонен», — проносится в голове юноши. — Дело в том, что вчера я проходил мед. осмотр и получил направление в основную группу, то есть в вашу. Но произошла какая-та ошибка. Боюсь, я не смогу вытерпеть физическую нагрузку в вашей группе. Ведь вы сами видите, в какой я форме, — он якобы неловко улыбается, намекая на свое тщедушное телосложение. — Я очень часто падаю в обмороки, — лжет он: за двадцать лет своей жизни он ни разу не проходил через такое, зато он знает, как сильно физкультурники боятся обмороков студентов, так как за это их могут вызвать к ответственности и обвинить в халатности. Он держит паузу, чтобы этот мужичок хорошо обработал эту информацию. — Поэтому чтобы облегчить жизнь не только себе, но и вам, я предлагаю освободить меня от занятий и дать другие задания: я мог бы писать рефераты, научные статьи по спорту, принимать участие в университетских или городских конференциях от имени вашей кафедры. Лотман молчит. Ренджун знает, что это рисковый шаг, но в прошлом году один третьекурсник только так и смог избегнуть физкультуры, и вообще такое практикуется, ведь даже физкультурникам нужно заниматься наукой и отправлять хоть какого-то на конференции. Наконец-то Лотман подает признаки жизни. Он смеется, хотя не совсем — он ржет, как лошадь. Ренджун держит лицо, но от разочарования так и норовит скривиться. Мужчина успокаивается. — Хуан Ренджун, да? А в прошлые семестры в какой группе ты был? — Я был освобожден. — Я спрашиваю, какая группа? Группа для освобожденных по состоянию здоровья? Ренджун медлит. — Ну? — неожиданно вскрикивает Лотман, и Ренджун крупно вздрагивает. Никто из преподавателей еще не повышал на него голос. — Да-да… — И что, с первого курса ты полностью выздоровел? — Да, сэр, я… — Не пори чепухи! — перебивает его Лотман, встав со своего места. — Освобождают от физкультуры только самых немощных студентов. Это люди, у которых был инсульт, у которых травма спины, инвалидность, деменция, астигматизм, мышечные дистрофии. А что-то я не вижу, чтобы ты ходил с костылями или сидел на коляске, — он прищуривается, а Ренджун в это время отчаянно пытается подобрать нужные слова. — Что у тебя было? М? Можешь не отвечать, я-то уже прекрасно понял, какой твой диагноз — бессовестность. Прискакал ко мне своими глупостями после того, как закрыли твою лавчонку с поддельными справками, да? Не ты первый, — он криво усмехается. — Проваливай. И чтобы стоял в строю без опозданий. Из его кабинета Ренджун вылетает взъяренным. В спортивной форме он ощущает себя нелепо. Входя в прямоугольный манеж, он боязливо косится на бегунов, которые наворачивали круги так быстро, что могли с легкостью сбить кого-нибудь с пути. — Эй, Рен! Ты что здесь сделаешь? — обращается к нему знакомый из другой группы. Ренджун мимолетно морщится на свое укороченное имя. — Я теперь с вами, — угрюмо произносит он. Он обводит растерянным взглядом целую кипу студентов, а его знакомый куда-то сгинул. Куда идти? Время уже перевалило за 8:10, и ему надо найти свой строй. Его наполняет раздражение, перемешанное со страхом. В воздухе уже витает мерзкая духота; от столпотворения высоких, амбалоподобных парней ему становится не по себе; кеды, которые он надел впервые за два года, давят ему на ступни; в спортивной форме он вообще ощущает себя нелепо. Еще и эти проклятые бегуны! Ему хочется закричать, чтобы все замерло, и он смог найти свою группу. — Мы опаздываем, — раздается знакомый голос сзади, и Ренджун резко оборачивается. — Джемин! — Да-да, я, — кивает он, обгоняя его. — Я говорю, мы опаздываем. Вон видишь? Наш строй. Ренджун поспешил за ним. Они пытаются незаметнее присоединится на конец строя, но мистер Лотман, так неудачно повернувшийся в их сторону, замечает их. — Да ты, как видно, издеваешься? — он скалится на Ренджуна. — Я же говорил тебе, без опозданий! — Извините, сэр, я заблуд… — В строй немедленно! Ренджун ненавидит всей душой, когда его перебивают, и его недовольство невольно просачиваются наружу — губы презрительно кривятся, и физкультурник бросает в него такой злобный взгляд, что юноша, впервые ощутив страх перед преподавателем, судорожно сглатывает. У него никогда до сей поры не было серьезных конфликтов с преподавателями. Он самый примерный студент на потоке, он всегда сдает домашние работы вовремя, пишет тесты на высшие баллы, не пересдает зачеты и экзамены, понимает все с полуслова и редко надоедает с расспросами и нытьем. А теперь на арену появляется этот Лотман. И как с ним быть? Ренджун не привык открыто противостоять своим учителям. Физкультура прошла отвратительно. Он поистине стоическим рвением наматывал круги и не отставал от строя в первые минуты, но под конец, когда парни подтягивались на турникетах, силы его покинули. Как же он хотел потерять сознание, чтобы это стало доказательством того, что он не может выносить такой нагрузки, и его перевели хотя бы в подготовительную группу. Но в обморок он не падал, и Ренджун в душе проклинал свое никчемное тело, которое было слишком слабым, чтобы стойко сносить все эти физические испытания, и которое было слишком здоровым, чтобы откинуться на пару минут. Но все эти упражнения еще можно было бы стерпеть, если бы не нескончаемые издевки мистера Лотмана. — Ну, Хуан, чего такой угрюмый? — Смотрите, как резво бежит Ренджун! Вот так и надо работать над собой, чтобы из группы инвалидов попасть прямиком в основную! Ренджун подозревает, что ходи он с самого начала на все занятия по физкультуре, он не смог бы стать настолько успешным студентом, потому что спорт с утра сжигает так много энергии, что все последующие пары он прилагает огромные усилия, чтобы не упасть лицом на парту. А На Джемин как назло каждый раз, когда попадается в глаза Ренджуну, улыбается и сияет как вычищенная монетка. Люди к нему так и тянутся, и он всегда окружен кучкой посредственностей, которым только и дай поглазеть на красивое личико, умеющее время от времени выдавать что-нибудь остроумное. У Ренджуна нет времени на пустую болтовню. После учебы в университете его ждет учеба в библиотеке, а после библиотеки — учеба в общаге. По аналитическому чтению ему задают сделать комплексный филологический анализ рассказа О Генри, по лингводидактике написать реферат на тему информального образования. В библиотеке он дописывает эссе, которое задавали по языкознанию на лето, составляет сухой план анализа, читает материалы по лингводидактике: ищет научные статьи, просматривает диссертацию на сто страниц, копается в архивах педагогического института, под конец выполняет упражнения по языку. Когда стрелка в циферблате останавливается на семь часов вечера, он идет в общагу, где во время готовки и поедания ужина он читает книги по мировой литературе — Бальзак «Утраченные иллюзии», после этого он заваривает себе чай и до поздней ночи работает над научной статьей по сравнительному анализу поэзии символизма китайской и английской поэзии в первой половине двадцатого века. Когда Тэен заходит в аудиторию, Ренджун закрывает книжку с диалогами Платона, чей «Пир» задали на чтение. Он слегка озадаченно глядит на пустующее место Джемина, чувствуя смесь злорадства и разочарования. Злорадство, потому что он и не сомневался в том, что этот парень быстро сольется, и разочарование, потому что соперничество хорошо стимулировали его на то, чтобы стараться еще больше. Но Джемин приходит с опозданием. Вальяжно, но не нахально он идет к своей парте, прекрасно осознавая, что каждая пара взглядов в аудитории прямо сейчас наблюдает за ним. Ренджун заставляет себя отвести глаза от него и сфокусироваться на Ли Тэене. Преподаватель начинает вещать про «Пир», и слушая его мягкий, красивый голос, Ренджун теряет себя в лекции. И все-таки он любит учиться, любит отдаваться новым знаниям, впитывать в себя умные, глубокие мысли, интерпретировать их, осмысливать, создавать свое мнение, и ради этого чувства одухотворенности и просвещения он и готов дни и ночи сидеть за учебниками, гнуть спины над книгами и эссе, ломать зрение, часами прочитывая научные статьи в интернете, жертвовать весельем, бессмысленными тусовками и даже семьей. Если уж на то пошло, то он не боится прожить всю свою жизнь в одиночестве. Под конец пары Тэен спрашивает: — А что вас зацепило больше всего? Ренджун мается в ответе, потому что все, что он находит интересным, было уже объяснено самим преподавателем во время лекции. — Мне приглянулась следующая цитата, — говорит Джемин со своего места. — «Все, что вызывает переход из небытия в бытие, — творчество». А ведь это образцовое определение. — Кстати говоря, — Тэен широко улыбается. — Какое хорошее замечание! Понимание творчества в античности вообще очень интересная тема, но про это вам расскажут на другой дисциплине… На Джемин, да? — Да, сэр. Ренджун сжимает свою ручку так сильно, что почти что разламывает его пополам. Ах, вот оно как? Джемин стал первым, чье имя запомнил Тэен? От уст Ренджуна вырывается тихий нервный вздох. Вдруг он замечает тень на своей парте, вскидывает голову вверх и видит стоящего перед ним Джемина. Ренджун видит краем глаза, как другие тоже собираются, а значит, Ли их освободил. На смотрит на него спокойно, но острое зрение Хуана позволяет ему увидеть танцующих чертей в его взгляде. Он уходит, ничего не сказав, но Ренджуну и не нужны слова, чтобы проникнуться к этой выскочке неприязнью. На мировой литературе начинается тема реализма в девятнадцатом веке, ради которого он и читал до поздней ночи Бальзака. На этот же курс ходит Джемин. Ведет предмет странная серая мышка, чье мнение всегда одно — «прекрасно». И даже Ренджун не может устоять от полуулыбки, когда на ее вопрос: «как вам книга Бальзака?» Джемин отвечает «скучно». Поправив очки, преподавательница готовится к бою. — Что же именно вам показалось скучным, мистер? — Его многостраничные описания табуреток. — Нет там никаких табуреток, — огрызается она. — Это была шутка, — вздыхает Джемин с сожалением: видно, он ожидал более интересной дискуссии. — Но зачем утомлять читателя со всеми этими деталями из книгопечатания, типографии, судопроизводства? Нам-то на это какое дело? Это даже не описано хорошо. — Это атмосфера, взгляд на мир из прошлого… Джемин молчит, потеряв к спору интерес. — А мне книга понравилась, — признается Ренджун, пожав плечами. — Да? — преподавательница мигом оживляется. — Поделишься мнением? — Было интересно наблюдать за падением Люсьена, да и Париж того времени весьма колоритен. Из угла, в котором сидит Джемин, слышится смешок. Ренджуну хочется подойти к нему и спросить, в чем его проблема. На паре, конечно, это не получится, зато на перемене Джемин ловит его сам. — Ренджун! Тебя ведь так зовут? — Джемин лучезарно улыбается и подпирает плечом стену коридора. Хуан кивает, осаждая в себе возгоревшуюся злость. — Чего тебе? — Просто хотел узнать, почему ты лжешь? — Прошу прощения? — возмущается Ренджун. — Где я солгал? — Когда ты говорил, что тебе понравился Бальзак… Ты же соврал, не так ли? Какое-то время Ренджун хмуро глядит на него, пораженный чужой наглостью, а потом расплывается улыбке. — Бальзак уныл, — чуть ли не сплевывает он. — Страницы с описаниями я просто-напросто пропускал. Люсьен — тупица и заслужил такой конец, Давид, хоть и вызывал сочувствие, все рано был тряпкой. От обилия морализаторства в книге тошнит. Короче говоря, скучная классика. — Ты испугался сказать правду этой старой кошелке? — По ее дисциплине у нас будет экзамен. Скажем так — я подумал о своем будущем и пришел к выводу, что вызывать ее неприязни было бы очень некстати. Ты знаешь, я не Люсьен, поэтому не столь безрассуден, и я не Давид, поэтому не столь высоконравен. — Так значит, ты тот самый парижский негодяй и апостол буржуазии, который готов пойти на обман ради собственной выгоды? — Этот мир так жесток. Я просто пытаюсь в нем выжить и чего-то добиться. Наши реалии не располагают жертвенности. Джемин усмехается, прежде чем отлепить свое плечо от стены и пойти дальше. Он дал Ренджуну знать, что не принимает его взгляды, но понимает их. Он внутренне дрожит. Довольно редко Ренджун так откровенничает с кем-то, но в Джемине он почему-то чувствует что-то родное, связывающее и замыкающееся, но он в то же время и отталкивает его своими прожигающими глазами, гадливой улыбкой с оттенком вседозволенности. Ренджун считал себя высокомерным, но теперь он увидел по-настоящему высокомерного засранца. И как Джемин только набрал столько друзей? Разве остальные не замечают его снисхождения и притворства, которые он даже не пытается скрывать? Не то чтобы Ренджун часто тусуется с его компанией, но все это видно даже издалека, когда он гуляет по внутреннему саду и видит небрежно закинутую руку Джемина на чье-то плечо, или когда он ест в столовке и слышит этот скрипучий насмешливый смех за ближайшим столиком. Все ослеплены его красотой? Ренджун хмыкает, да и не настолько он красив… Хотя кого он обманывает, Джемин очень красив, даже слишком. Очень красивые люди всегда опасны, а если они еще и умны, то это катастрофа. А от своих слов Ренджун не отказывается. В листе приоритетов его имя значится первым, и ради себя он готов на все. Людей он не любит. И физрук Лотман дает лишь еще больший толчок его мизантропии. Уроки физкультуры на следующей недели становятся невыносимее. Ренджун, как и физрук, даже не пытаются внешне казаться вежливыми и держать тон. — Ренджун, ты опоздал! — Сэр, я пришел вовремя. — Ты не видишь, люди уже в строю?! — А какое мне на них дело? — огрызается Ренджун. — Я следую часам, а не толпе. Глаза Лотмана злобно сужаются, и юноша понимает, что его ждет очередная нервотрепка. И он попадает в точку. Сверх обычной нормы физрук заставляет его бегать еще два круга, во время общей разминки он ставит Хуана перед строем и приказывает показывать упражнения, и теперь он стоит перед двадцатью парами глаз, машет руками и ногами, чувствуя, как от стыда щеки заливает красным. Но как бы глупо он себя не ощущает, он не отводит глаза, с каким-то даже остервенением он смотрит прямо перед собой, четко и громко считает: — Раз, два, три, раз, два, три, наклоны направо восемь раз. Раз, два, три… Он не упадет лицом в грязь, он не позволит себе ошибки, как и другим смешка или хихиканья. Никто никогда не будет над ним смеяться. Ренджун не будет прогуливать физкультуру. Уж он-то знает, какими последствиями это может грозить в конце семестра, и он будет ходить на занятия, он все вытерпит, как вытерпел все то говно, которое происходило с ним в прошлом, зато сейчас он является студентом Оксфорда, и это важнее всего. В среду, после уроков, он идет в вокальный клуб. В начале он хотел сфокусироваться только на учебе и никуда не вступать, но, один раз походив в этот клуб, он не мог противостоять своей страсти — пению. Ренджун поет с тех пор, как научился издавать звуки: детские песенки, незатейливые мелодии из мультиков, школьный хор, неумелые каверы, музыкальная школа, которую он не докончил, но он об этом не горевал. Музыка — это его хобби, а не то, чем он хотел бы заниматься профессионально. В вокальном клубе он остается во многом из-за Куна, который этот кружок и создал. Во-первых, он прекрасный вокалист, у него выработанная техника и огромный талант, и во-вторых, он тоже, как и Ренджун, вырвался из гуанчжоуских трущоб и выбил себе университетскую стипендию, и это, по мнению Хуана, говорит о многом. — Привет, Кун. — Привет, Ренджун! — парень обнимает его. — Как лето провел? Как семестр начинается? «Начинается паршиво», — мрачно думает Ренджун, но он не любит жаловаться и ныть, поэтому просто отвечает: — Нормально. Работал. Кун по-отечески хмурится: — В учебном году ты учишься, на каникулах работаешь… А отдыхать когда? — Отдыхать я буду на пенсии, — улыбается Ренджун. — Ладно уж, чем займемся сегодня? Он складывает руки перед грудью и с неудовольствием осматривает довольное большое количество людей, но не описать словами его ужас, когда он осознает, что практически все они из классической филологии. Классические филологи, или просто классики, одним своим видом выводят его из себя: твидовые пиджаки, оксфорды, выгнутые брови, взгляды из-под век, медленная и пафосная манера говорения, но самое худшее, что им не нужно много учиться, чтобы иметь репутацию умников. Они много прогуливают, у многих из них не закрыты прошлые сессии — выходцы из богатых английских семей, им плевать на свою успеваемость — родители оплачивают им все, но все равно когда речь идет о самых интеллигентных студентах, всегда упоминают классиков, несмотря на их пьянки и грубость. Из кучки студентов Ренджун видит знакомые вороньи черные волосы. Он хмыкает, ну конечно же, Джемин тоже тут. С первого сентября его слащавая рожа так часто мелькает перед ним, что у китайца скоро начнет вырабатываться рвотный рефлекс. — У меня голова болит. Не многовато ли классиков на квадратный метр? — ворчит Ренджун. — На слете первокурсников мы должны спеть Гаудеамус, — сообщает Кун. — А классиков я пригласил, потому что людей не хватает для хора. Гимн студентов на латыни — это же вроде их тема? Ренджун вздыхает. — Ну ладно. Я хотел разобрать с тобой одну песню, но раз уж тут такое дело… Скажешь мне, когда вы с этим закончите, тогда я к тебе вернусь. — Блин, Ренджун! — Кун хватает его локоть, когда тот отворачивается, чтобы уйти. — Было бы неплохо, если бы ты с нами спел! Нам нужны хорошие вокалисты. — Извини, Кун, но я плохо работаю в команде, и пение в хоре меня никак не привлекает. — Salute, quid agis? — ребята резко поворачиваются к подошедшему Джемину. Тот широко улыбается. «У него скулы не болят, столько улыбаться?» — проносится в голове Ренджуна. — Мы сделаем вид, что мы поняли, что ты сказал, — шутит Кун. — Он сказал: «привет, как дела?» — сообщает Ренджун. — Учишь латынь? — обращается ко нему Джемин. — Еще в первом курсе у нас был по нему экзамен. — Ну так, в чем дело, Кун? Выглядишь раздосадованным. — Это уж точно, — отвечают ему. — Наш лучший вокалист не хочешь участвовать в хоре! — Ренджун? — Джемин смотрит на него своей знаменитой улыбкой, и Хуан с раздражением ловит себя на том, что немного нервничает. — Наверное, он имел виду меня. — А почему ты не хочешь? «Терпеть не могу вас, проклятых классиков» — Занят на учебе. — Какая жалость, — произносит Джемин без тени сожаления в голосе. — Да уж, печально, — пожимает плечами Кун. — Тогда, Нана, получается, ты будешь вести хор. Ренджун резко расширяет глаза. Первый вопрос, который всплывает в его голове — это, что еще за «Нана»? И только потом до него доходит смысл всей реплики. — Ты? — Ренджун выдает это таким ядовитым тоном, что обе парня понимают, что нащупали его болезненную точку. — Джемин хорошо поет. Хотя ты, конечно, лучше. — Ну раз уж я пою лучше, тогда я и буду вести хор, — милейше улыбается Ренджун. — О, я буду этому только рад! — Кун радостно хлопает его по плечу. — Ты ведь не против, Джемин? — Я полностью это поддерживаю, — пожимает тот плечами. Хуан злится. Злится, потому что его провели, и он прекрасно знает это; злится, потому что им это удалось; злится, потому что ему придется иметь дело с этим Джемином. Джемином, который собирает в себе все качества, которые он ненавидит в классических филологах, начиная с претенциозно-академического стиля одежды и заканчивая демонстративно-эпатажным поведением. Кун отошел пообщаться с другими ребятами, оставив Джемина и Ренджуна наедине. — Как давно ты поешь? — Давно, — однозначно отвечает Ренджун с таким голосом, который ярче любых намеков кричит о том, чтобы его оставили в покое. — А ты любишь быть лидером, да? — неожиданно спрашивает Джемин. — Если я этого заслуживаю. Я заслуживаю того, чтобы вести хор. Non ducor, duco.² — Воу, воу, — смеется На. — Я ни на что не претендую. — А почему Кун назвал тебя «Наной»? — Мое прозвище. Все друзья зовут меня так. — Как интересно, — Ренджун держит паузу, — Джемин. Его собеседник прыскает от смеха, и он чувствует, как краснеют его уши от смущения. Его не воспринимают всерьез. — Ты что, только что сказал мне: «Hoc est bellum»³? Не стоит быть настолько суровым. Ренджун мнется еще сильнее из-за того, что не понимает значения этой латинской фразы, и этот взгляд! Тот самый взгляд из-под век, небрежный, глубокий, язвительный. Джемин словно проникает ему под кожу. — Приступим к репетиции, — молвит Ренджун и обходит его, чтобы подойти к Куну. Они распевали Гаудеамус весь вечер, и Хуан один раз чуть было не плюнул в лицо одному говнюку, который с надменной жирной физиономией пару раз подправил его произношение. Учеба потекла своим чередом. Каждую среду они репетировали Гаудеамус, и Ренджун понял, что зря беспокоился по поводу классиков. Как и следовало ожидать, те безбожно прогуливали репетиции, и Кун, разозлившись, выгнал практически их всех. Остались только некоторые, и среди них был Джемин. Vivat nostra sociĕtas, Vivant studiōsi! Crescat unā verĭtas, Floreat fraternĭtas, Patriae prosperĭtas! — Раз уж льется такая прекрасная музыка, почему бы не выпить в честь нашей любимой Alma mater⁴? —прямо по середине репетиции кричит Джемин, доставая из своего портфеля небольшую, но толстенькую бутылку. — Нана, ты предлагаешь нам напиться прямо в университете? — смеется девочка из немецкой филологии. — Именно это и предлагаю! Что скажешь, Кун? Кун стоит, скрестив руки на груди, и Ренджун думает, что заднице Джемина наконец-то пришел конец, но, к его величайшему удивлению, старший отвечает: — Давай. — В смысле «давай»? — встревает сразу же Ренджун. — У нас выступление на носу. — Да ладно, мы уже хорошо все разучили. Желчь растекается по его венам, но он себя сдерживает, хотя это стоит ему многого. У Ренджуна имеется огромный список вещей, которые он не любит, и расхлябанность занимает там не последнее место. — Будешь, Ренджун? — протягивают ему пластиковый стаканчик. Он качает головой. Обводя взглядом покрасневшие от ударившего голову алкоголя лица, он испытывает привычную брезгливость. Он стоит, прислонившись к стене, пока другие сидят, и от чувства собственного достоинства перед такими глупыми существами он слегка улыбается. Но его улыбка исчезает в тот самый миг, когда его внимание останавливается на Джемине, и его прошибает током. Веселый, захмелевший Джемин не вызывает в нем презрения, наоборот — он думает, что Джемин невообразимо красив. И красив не в физическом понимании, его внешней красоте Ренджун уже не удивляется — нет, это нечто другое. Его темные глаза, даже под градусом, выглядят невероятно острыми, проницательными, он держится спокойно, немного даже бесстрастно, но не отчужденно, и Ренджун вдруг понимает, почему кореец настолько популярен: в Библии Джемин не был бы запретным плодом, но он мог быть змеей, вскружившей голову Евы; он не ходит, а ползает по коридорам Оксфорда и по сознаниям этих сопляков, он не горюет от неприятностей, потому что он сам их создает. И он сидит, окруженный толпой воздыхателей. Удивительно, как людям нравится быть униженными и вытоптанными другими более значительными личностями. Джемин ловит его взгляд, и Ренджун неожиданно ощущает себя таким слабым по сравнению с ним, что впервые со средних классов хочет плакать. Оксфорд вечером волшебный. В сумерках возвышаются могучие, но в то же время элегантные башенки церквей и колледжей. Впервые Ренджун увидел Оксфорд в одном стареньком фильме девяностых: «Возвращение в Брайдсхед». Один кадр он запомнил навсегда: панорамная съемка монолитных рядов книг в научной библиотеке Рэдклиффа, и тогда он, маленький мальчик, деливший сворой братьев и сестер однокомнатную квартиру, так сильно искусал губы от отчаяния, что у него началось кровотечение — кровотечение внутри и внешне. Его душа изливалась кровью, ненавистью и яростью, и эти чувства так крепко въелись в его личность, что, кажется, они были с ним всегда. В тот же вечер он загорелся презрению к своей недалекой семье. Мать, пропащая алкоголичка, чего она добивается, рожая по ребенку каждые два года? Какие пособия, какие блага? Жить ради детей? Нет, жить нужно ради научной библиотеки Рэдклиффа, жить надо ради науки, культуры, литературы, познания мира, признания света! Некоторые не понимают этого даже в сорок, но Ренджун осознал это уже в тринадцать лет. И теперь он ходит по коридорам, по которым когда-то ходили Джон Локк, Джонатан Свифт, Стивен Хокинг! На лестницах Кейс-черчи Шелли писал свои безбожные стихи, из-за которых был исключен, и на том же месте стоит сейчас Ренджун, пытающийся выбросить из головы Джемина. Ты достиг все его этого сам. Никогда не забывай об этом. Плавно проходит сентябрь. Сентябрь никогда ничем не запоминается. Но в этот раз есть Джемин, который своей тенью постоянно наводит на Ренджуна уныние и раздражающую беспомощность. Выступление с Гаудеамусом перенесли, и он даже жалеет, что в тот раз отказался от выпивки. И все-таки интересно, каково это запивать вместе с Джемином, смотреть ему в глаза и не бояться, общаться, шутить, смеяться с его шуток. Он чудик, но кажется прикольным малым. Ручка оставляет на полях уродливую кляксу, когда он повторяет про себя слово «прикольный малый». Какой ужас. И что он начнет употреблять дальше? «Зашибись»? Ренджун встряхивается и концентрируется на лекции по антропологии. Консультации часто провисают, и Джемин иногда их прогуливает. Ренджун начинает ловить себя на том, что совсем чуть-чуть огорчается, если На не приходит. Какой бы бред на латыни он не лепетал, было что-то захватывающее в том, что сидеть позади него и глазеть на его идеальное лицо, вслушиваясь в нежный, глубокий тембр его голоса. Джемин не великий вокалист и не особо даже одаренный, но, как и все, кто знает себе цену, он приноровился скрывать свои недостатки и отшлифовывать свои достоинства. Тэен сидит за столом. Огромная интерактивная доска за его спиной как всегда выключена. Обычно молодые преподаватели заготавливают презентации или какие-нибудь другие визуальные материалы, и, казалось бы, по курсе эстетики это было бы абсолютно оправдано, но Ли за весь месяц ни разу не прикоснулся к компьютеру. — Мы очень долго обсуждали античность. Теперь главный вопрос — что же считали красивым в древней Греции и Риме? Ренджун не успевает ответить, за него это делает Джемин: — Симметричность. Соразмерность. Гармония. Они возвели пропорционально сложенное тело в культ, и в физических упражнениях они в первую очередь добивались красоты, а не силы. Героев не одевали в доспехи, их оголяли. — Именно, — кивает Тэен. — «Человек для античности — это прежде всего прекрасное и живое тело». Все, что касалось телесного, заставляло чувствовать Ренджуна несколько некомфортно, и эта лекция не стала исключением. Все это время он глядел на Джемина, и он не мог не заметить, с какой пылкостью, другой отвечал на вопрос. Ренджуна обдало жаром. Это еще одна причина, по которой он недолюбливает классиков. Они все помешаны на телах. Если греки были извращенцами, то, по их мнению, и они должны быть такими. Когда Ренджун заходит в кабинет, где они репетируют выступление, он еле сдерживается от того, чтобы не развернуться. Свесив одну ногу, на подоконнике с книжкой в руках сидит Джемин собственной персоной. Абсолютно один. Ренджун надеялся прийти пораньше, когда никого нет, и сесть за домашнюю работу в ожидании Куна. «И чего он так рано приперся? Всегда же опаздывал» — с раздражением думает юноша. Джемин замечает Ренджуна, и его лицо озаряется широкой улыбкой. Китаец делает вид, что ему нет дела на него, но его все равно передергивает. — Ренджун! — он подходит к нему сзади. — Пишешь эссе по эстетике? Какая там была тема? Человеческая жизнь как произведение искусства? Как интересно. Кого ты выбрал? Ручка замирает, не дописав одно слово. Он не знает, как избегнуть вопроса. — О! Mea culpa⁵, — восклицает Джемин. Он садится за соседнюю парту, повернувшись к нему. — Наверное, это было очень бестактно. «Бестактно» он произносит с таким равнодушием, что у Ренджуна и сомнения нет, что ему плевать на вежливость. Это немного его злит. — В этом ты прав, — цедит он. — Все никак не могу понять, из-за чего ты меня так невзлюбил. — Не так уж это и важно. Он крутит ручку в пальцах, но неловкость никуда не исчезает. С людьми всегда так сложно: они требует от тебя объяснений, мольбы, развлечения, драмы, и так до смерти они пожирают твою жизненную энергию. Ренджун устал от людей. Однажды ему надоело быть удобным, и он поступил в Оксфорд. Он собирается игнорировать Джемина, но тот все так же сидит и глазеет на него. От его внимания Ренджуну хочется разорвать эту тетрадь, смять его и швырнуть ему в лицо. Но вместо этого с его губ срывается вопрос, и это удивительно, потому что спрашивает он, потому что ему действительно интересно, что думает об этом На: — Тождественна ли «счастливая жизнь» и «прекрасная жизнь»? Джемину не нужно повторять и даже задумываться об ответе, он откликается сразу же: — Нет. Вообще ни разу. Для меня прекрасна жизнь любого творца, а ведь у большинства из них жизнь была не сладкой. Они умирали, будучи отвергнутыми, задавленными, несчастными. В их трагедии и сияет красота. — Жизнь творца? — Да. Скорее всего, во мне говорит филолог. Хотя к творцам я отношу не только поэтов да писателей, но и ученых, — Джемин держит паузу. — Я бы привел в пример Оскара Уайльда. — Чем же была прекрасна его жизнь? — В том, что он жил ее так, как он считал нужным. Но он не был счастлив. Он оказался в тюрьме и умер в одиночестве. — За что его посадили? — За содомию, — и улыбается еще шире. — Крутил роман с одним избалованным, но красивым сосунком. Ренджун на автомате отводит глаза и замечает, что сильно трясет правой ногой. Он кладет ладонь на свое бедро и внутренне успокаивается. — Печально, — бормочет он. — Sic vita est⁶, — многозначно произносит Джемин. Хотел бы Ренджун понять, что он имеет виду. — Мне еще нравится жизнь Артура Рембо. Он не доканчивает свою мысль, потому что открывается дверь и в аудиторию заходит Кун. Артура Рембо Ренджун знает, они проходят его по мировой литературе. Правда, об его жизни он мало осведомлен. Но неожиданно в памяти всплывают частички биографии этого поэта: он, как и Оскар Уайльд, был гомосексуалом. Ренджун усмехается и хочет засмеяться от того, как легко он разгадал секрет Джемина. Хотя вероятная нетрадиционная ориентация Джемина не вызывает удивления, ведь многие парни-классики знамениты своей развязностью и экспериментами. Ну, а что еще взять со студентов, посвятившие свои молодые годы изучению мертвечины, вдоволь наполненной гомоэротизмом? В принципе он не прогадал, и буквально через три дня он видит его в обнимку с каким-то первокурсником, когда поздно вечером покидает библиотеку и идет в общежитие. Он поворачивает за угол и сразу же прячется за ним. Джемин прижат каким-то перевозбужденным молокососом к стене, и там они и стоят, прямо под фонарем, очень нагло, демонстративно — в его стиле. Джемин улыбается, по его виду можно сказать, что его происходящее сильно забавляет, в то время как другой явно волнуется, боится. Держа его за плечи, он что-то пылко ему шепчет. А потом целует. Джемин обнимает его за плечи, льнет к нему всем телом, и в этот момент он выглядит таким страстным, неистовым и живым, что неопытный первокурсник, кажется, совсем теряется под таким напором. Ренджун смотрит на них с открытым ртом. Но он одергивает себя от подглядывания и добирается до общежития, сделав большой круг. Не то чтобы он об этом много думал, но когда он видит переодевающегося Джемина рано утром в раздевалке перед физкультурой, он не может с первого раза завязать шнурки на кроссовках. Потому что у Джемина привлекательное тело, далеко не сверх накаченное, но и не худощавое — аккуратные, но крепкие мускулы перекатываются под молочной, не тронутой загаром кожей. Сначала Ренджун завороженно обводит взглядом его живот, с дорожкой редких волос от паха до пупка, с очерченными линиями пресса, а затем добирается до ребер и бледно розовых сосков, потом еще выше — острые ключицы, широкие покатые плечи, шея с дергающимся кадыком, улыбка ровных зубов и яркий блеск в карих глазах. «Нравится?» — безмолвно движет он губами, и сердце Ренджуна пропускает удар. Накручивая круги по манежу, он размышляет о том, каково это, когда ты так близко стоишь к Джемину. Тот первокурсник уже все это знает. Знает те ощущения крепко прижатого к нему тела На Джемина. От одного только словосочетания «прижиматься к Джемину» у Ренджуна краснеют уши. Невозможно поверить, что одна только случайная сцена, невероятно короткая по длительности, могла заставить его гормоны так разбушеваться. Слишком это жалко. Он вообще чувствует себя перед Джемином довольно жалко. И это почему-то не воспринимается, как нечто ужасающее. Это, на самом деле, ощущается довольно волнительно. Он не успевает докончить мысль, потому что со всего разбегу падает лицом вниз на жесткий беговой ковер. Зубы болезненно клацают, ладони горят, про колени и нос и нечего говорить. Но самое худшее случается, когда он слышит тихие смешки однокурсников. — О чем размечтался, Ренджун?! — орет Лотман из другого конца зала. Как же сильно Хуан его ненавидит в этот момент. — Прилечь решил? Вы только посмотрите, как он распластался. По голосу слышно, что тот приближается. — Вставай, давай, принцесса. Ты задержал разминку, в наказание все бегают еще два круга. Над ним раздаются недовольные восклицания. Ренджун все еще смотрит на пол, держится пальцами за раздираемым болью носом. Ему страшно поднимать голову и столкнуться со всеми этими обвиняющими взглядами. Он слышит громкие выкрики, поднимай свою жопу, придурок, из-за тебя страдаем, ничтожество, ты не следишь за своими ногами, трус, посмотри на нас! он боится, боится, боится, боится…Но все они почему-то говорили на китайском, а потом голоса начинают изменяться, становиться тоньше, детскими, мальчишескими, и он сам как будто мельчает, регрессирует до размеров ребенка…. Нет, он не боится. Он давно перестал бояться. Ренджун встает, с непроницаемым лицом встряхивает пыль со штанов, но колени ноют, и к ужасу, на кончиках глаз от резкой боли выступают маленькие слезинки. Нет, на сей раз он действительно не может бегать. — Извините, мистер Лотман, я не смогу и круг пробежать, — он подходит к мужчине. — Почему же это? — Я упал довольно сильно на колени. Еще и лицом ударился. Мне больно. — В строй и бегать. — Я не могу, — медленно и твердо произносит он. — Еще как можешь. — Вы не понимаете? — с остервенелостью нападает на него Ренджун. — Мне больно. Я упал. Возможно, у меня травма! — Ты, лживый мелкий засранец, думаешь я тебе поверю? — шепчет он ему так, чтобы никто не расслышал. Но это уже выше его сил. Ренджун пялится на его каменную, тупую физиономию, и ощущает, как отчаяние накрывает его. Неужели он действительно заслуживает такое? Заслуживает этого качка-имбицила, заслуживает быть униженным, не воспринятым всерьез, осмеянным, терпящим несправедливость, боль, стыд, худшие из эмоций? С него достаточно. Когда он выбегает из спортзала, его щеки заливает слезами. Он размазывает их по всему лицу и хочет содрать с себя кожу, которая впитала в себя всю эту влагу. Из зеркала туалета на него смотрят злые глаза, потому что он ненавидит боль. Боль неприятна, она режет раны еще глубже, она заставляет его чувствовать слабым. — Ренджун! — дверь позади громко распахивается, и Хуан сжимает ладони в кулаки. — Проваливай, Джемин. — Послушай, меня… — Не утешай меня! — он буквально кричит не в силах повернуться к нему. — Я не пришел для этого, — Джемин говорит мягко, но не ласково или подбадривающе. Ренджун против воли немного успокаивается. — Я пришел сказать тебе, что я мог бы написать про тебя в своем эссе по эстетике. Человеческая жизнь как произведение искусства. Потому что я еще не встречал таких как ты — яростных, неугомонных, идущих напролом, куда бы жизнь не повела. — Его голос звучит все ближе и ближе, Ренджун смотрит на дно раковины, за его спиной ощущается мимолетное движение Джемина. — Ты не идеален, вряд ли тебя вообще можно отнести к хорошим людям. Я вижу внутри тебя полчище демонов, и это прекрасно. Последнее слово он шепчет ему в ухо, приобнимая со спины, и Ренджун льнется к нему в ответ. Очертания чужого носа на его щеке, шум учащенного биения двух сердец. Хуан поворачивает голову на его плече, и их губы соприкасаются. Он боялся, что станет его новой игрушкой. Одним из толпы наивных мальчиков, сходивших по Джемину с ума, пойманными в его сети красивой бисексуальной жизнью и симпатичной мордашкой. Но к счастью для Ренджуна он умеет держать себя в руках, и когда они сталкиваются в столовой, он лишь невозмутимо кивает в ответ на приветствие, чтобы через пару минут быть прижатым к стене в кабинке туалете. Все это походит на глупенькую школьную романтику, но Ренджуну нравится. Ему действительно нравится — нравится ловить поцелуи среди библиотечных стеллажей, прятать глаза во время поточных пар, сдерживать улыбки при прикосновении рук в коридоре. Удивительно, как спустя всего-то пару недель учеба перестает занимать первое место в его жизни. Конечно, он не забывает про свою дисциплину, и он никогда не забудет и не откажется от своих академический стремлений, но теперь он идет в университет с намного большим количеством бабочек в животе, и отнюдь не от предстоящей лекции по педагогике. Какие отношения их связывают? Об этом он не задумывался. Да и думать нечего. Ренджун не питает пустых иллюзий и не ищет долгих романтических отношений. По крайней мере, так он хочет думать, потому что, когда он случайно видит из окна аудитории на лужайке заднего двора двух близко сидящих фигур, в которых распознает Джемина и незнакомого парня из финансистов, ему далеко не до равнодушия. Неприятно. Просто неприятно. Так неприятно, что, когда преподаватель спрашивает его имя, он отвечает не с первого раза. Все это глупо. Он понимает. Глупо срываться с места, искать его, а нашедши, до боли сжимать запястье и с вызовом смотреть в глаза, абсолютно без слов. Это так глупо, пытаться схватиться за него, чтобы он случайно не растворился и не исчез. Последнее время он только и делает глупости, и не только с Джемином. Физрук все еще продолжает донимать его, и Ренджун чувствует, как невидимая резинка терпения скоро лопнет, и она лопнула. — Отвалите от меня, — кричит он, когда физрук снова начинает поливать его завуалированным говном. — Иначе… — Иначе что? — Иначе я напишу на вас жалобу в деканат. — Что ты сделаешь? — он швыряет скакалку, с которой они занимались, на пол и приближается к нему. — Ты рехнулся? — Это вы рехнулись! — Да что ты такое говоришь. Если ты привлечешь деканат, я не останусь в долгу, понимаешь это? — Что вы сделаете? — усмехается юноша. Одногруппники делают разминку по разным уголкам спортзала, и никто их не слышит, лишь с интересом поглядывают издалека. Оба они выглядят, словно фурии, готовые наброситься друг на друга. — Если ты не забыл, то ты два годы обучения пользовался нелегальными фальшивыми справками. Если я их найду, а я их найду, то ты вылетишь отсюда, даже не успев оправдаться. Глаза Ренджуна расширяются за считанные секунды, но в слоу моу. Мозг долго отказывается адекватно переработать только что поступившую информацю. Мозг дает сбои, и физрук, не дождавшись ответа, удовлетворенно хмыкнув, возвращается к занятию. В комнате общежития Ренджун бьет подушку, срывает с листов тетради и своим ором собирает возле своей двери весь этаж. На следующий день Джемин берет его за кисть и тянет в пустую аудиторию, но Ренджун одергивает руку, пусть все-таки и заходит за ним в кабинет. — Что-то не так? — Джемин смотрит на него с удивлением. — Все не так. — Расскажи. Ренджун не хочет никому ничего рассказывать, особенно Джемину, чье легкомысленное поведение уже сидит у него в печенках. Как можно быть таким улыбчивым и беззаботным, когда жизнь такая сложная хуйня? Он гладит его по черным крашеным волосам, очерчивает пальцами изящное лицо и примыкает к губам. Ренджун может угадывать настроение Джемина по поцелуям. Нежный и ласковый поцелуй — ему одиноко и хочется чьих-то объятий; глубокий поцелуй — он сентиментален; ленивый и медленный — он устал; быстрый и бодрый — он энергичен и игрив; жадный и влажный — ему хочется больше. Вот тогда, когда ему надо больше, Ренджун и отступает. К такому шагу он еще не готов, уж убейте. Но сегодня Джемин был уставший. — Ты какой-то не такой, — говорит На ему, положив голову на его плечо. — Есть трудности. — А у кого их нет? Vivere militare est⁷. — Мне кажется, у тебя их нет. Джемин поднимает к нему свои глаза. — Очень мило, что ты так думаешь. Сегодня утром мне звонил отец и сказал, что я сломал ему жизнь. Вот же идиот. — Почему он так думает? — Ренджун напрягся, готовясь к мучительным утешениям. — Не знаю. Может, потому что я мерзкий пидор? Может, потому что я съебался из их помойки сюда, бросив их там? Даже не знаю. Ренджун часто забывает, что Джемин, в отличие от своих одногруппников, не избалованный баловень из дворянской английской семьи, а обычный кореец из самой обычной корейской семьи, поступивший в Оксфорд, как и сам Хуан, по конкурсу и стипендии. — Ты молодец, — шепчет Ренджун. — Что ты сказал? — Я говорю, ты молодец, что ушел от них. Ты много работал и многого добился. Этого от тебя они никогда не отнимут. Ренджун действительно так думает, потому что прошел через то же самое. Через нищенское детство, через эгоистичных родителей, через школьную травлю, через снисхождение и издевки окружающих, через бессонные ночи над учебниками, через бюрократический ад во время оформлений документов, через собственную трусость. — Кто-нибудь когда-нибудь в тебя верил? — спрашивает Хуан. — Никто, — отвечают ему по слогам, и они громко смеются. И теперь он сидит здесь с таким же парнем, как он. В тот вечер Джемин перестал быть застывшей статуей, он задвигался, потянулся, зевнул, и маска треснула. Джемин, который холодный принц, высокомерный засранец, выскочка и вообще недосягаемое существо, чьи мысли невозможно разгадать, оказывается … живым, настоящим человеком. Драма с физруком продолжает выводить его из себя, и через две недели он все-таки доходит до того, что начинает прогуливать его занятия. Гаудеамус бесполезным грузом все еще висит на его шее. — Когда там этот несчастный концерт? — возмущается он у Куна. Тот пожимает плечами. — Без понятия, дружище. Где-то уже на следующей неделе. Репетиция прошла быстро, потому что все они уже давно выучили по десятки раз. Все, что им осталось, это дождаться даты. Когда аудитория пустеет, к нему подходит Джемин. — Поужинаем в кафе? — Давай. За эти дни он многое узнал о Джемине. Джемин любит кофе, ненавидит клубнику, и он смешно морщится, если подать ему коробку шоколадного молока, он слушает много музыки и предпочитает женский вокал и неофолк, из современных языков он хотел бы выучить немецкий или французский, потому что, по его мнению, немецкий похож на греческий, а французский образован из латыни, и вообще это два самых важных европейских языка, а еще он сериаломан и каждый свой вечер завершает Нетфликсом. И он много учится. Правда, очень много. И трудностей в его жизни хватает, он разбирается с ними с блистательной улыбкой. Его девиз это — Dulcius ex asperis⁸. Они собрались в кафе, но Джемину нужно было сделать кое-какие дела на кафедре, и Ренджун пошел с ним. Главный кабинет, где тусуются античные филологи, вызывают у Ренджуна невидимый дискомфорт, потому что это странное место. Во-первых, это портреты древних мыслителей, навешенных чуть ли не на всю стену. Как вообще можно нормально работать в окружении мертвых лиц? Во-вторых, дубовый шкафчик, где ровным рядом стоят бутылки какого-то аристократического пойла. Это было вне грани понимания Ренджуна, который привык к академической строгости. И в-третьих, это статуи и картины обнаженных мужских тел, при виде которых он краснеет, как самый настоящий девственник. — Я подожду тебя в коридоре. — Почему? — Джемин стучится. Никто не отзывается. — Кажется, никого нет. Давай заходи, когда еще мы будем внутри одни? Ренджун заходит вместе с ним. И снова видит все эти безумные вещи. Он неловко мнется у порога, пока Джемин колдует над тетрадями. Ему нужно сдать свою работу, положить в ящик и выметываться. Но закончив со своими делами, он с ухмылкой осматривается. — Разве не чудесное место? Словно музей. — Да… Наверное. — Эта моя любимая, — он указывает на большую картину. Это мрачная, темная картина, на котором изображено распластанное тело юноши, конечно, абсолютно обнаженное, который лежит на своих черных крыльях, головой вперед к смотрящему. Падший ангел. Он выгнулся, из-под кожи болезненно выпирают ребра, на втором плане виднеются мощные бедра и темный пушок, обвитый вокруг члена. Ренджун поджимает губы. — Роберто Ферри. Люблю его картины. Мне нравится, как он умело передает весь трагизм через чувственное изображение тел. Чем дольше Хуан смотрит на это, тем сильнее в нем возгорается неясное, сжимающееся чувство. — Тебе не кажется, что мужчины прекрасны? — спрашивает Джемин, повернувшись к нему. Ренджун вздрагивает, закусывает щеку изнутри. — Наверное. Возможно, они такими были. А сейчас, что? Неотесанные и грубые. Джемин мягко смеется. Потом он протягивает руку и хватает Ренджуна за шею, чтобы поцеловать. Он сразу же углубляет поцелуй, раздвигает чужие губы и врывается своим языком внутрь. Ренджуна толкают к стене, прямо рядом с картиной. Это поцелуй, которого он боится, — нетерпеливый, властный, плотоядный, и его одолевает такая жара, что хочется сбросить с себя всю одежду. Оголиться до пяток, распластаться по полу, как этот несчастный падший ангел. Тем временем рот Джемин уже нападает на его шею, всасывает жилки, оставляет влажные следы на нежной тонкой коже, кусает кадык. Ренджун мечется как пойманное животное в сетях охотника. — Подожди, подожди, давай чуть-чуть… — Доверься мне. Я просто хочу сделать тебе приятно. Он вставляет свое колено между ногами Ренджуна, упираясь в его пах. И Хуан не сдерживает стона, когда к его полувставшему члену притрагиваются, даже сквозь одежду. Наслаждение проходит через его тело, и он хочет еще. Джемин снова втягивает его поцелуй, но коленом не двигает, и Ренджун, в первые жизни переживающий такое откровенное непристойное удовольствие, в отчаянии трется пахом о колено На. Его губы покраснели, с подбородка течет слюна, потому что он просто стоит с открытым ртом не в силах целоваться, а внизу все горит. Ноги слабеют, он продолжает раскачивается туда-сюда на чужом колене. Члену немного больно в тесноте штанов, но это даже приятно. Он слышит со стороны свое хныканье, и ему немного противно, немного весело, но все это безразлично, потому что все, что ему хочется в этот момент, это довести себя до пика. И в итоге это произошло. Джемин успел приложить ладонь к его рту, прежде чем по всей кафедре пройдется громкий полустон-полувскрик. По телу проходит дрожь, его бедра будто живут отдельной жизнью, трепеща в судороге, и Ренджун после по-идиотски улыбается. — Ути, мой хороший, — улыбается Джемин. Когда до Ренджуна доходит, что за ним все это время наблюдали, он со всей души хочет провалиться сквозь землю. — Все хорошо. Ты был прекрасен. Я же говорил тебе, мужчины прекрасны, и ты этому доказательство. Джемин закрыл дверь кафедры ключами, которые нашел на столе, и они легли на пол. Ренджун морщится из-за запачканных штанов, но снаружи влажного пятна особо не видно из-за темного оттенка одежды. — Ты не ходишь на физкультуру уже вторую неделю. — Тебе обязательно портить такой момент? — вздыхает он. — Я беспокоюсь. Это не похоже на тебя. — Да, не похоже. Но я… — он замолкает. Он не любит жаловаться. — Говори. И как он может ему отказать? Да и он поймет его. Он не такой как остальные здесь. — Я не знаю, что делать, — признается он. — Я больше не могу ходить к нему и терпеть издевательства, и я не могу обратиться к какой-нибудь инстанции, потому что он вышвырнет меня. — И выхода нет? — Есть, конечно, но… — Ну, так выйди через него. Aut viam inveniam aut faciam⁹. — Джемин, блин… — Извини, если я слишком достаю. Ты же знаешь, я не люблю давать задний ход и тех, которые дают их. А ты не такой, Ренджун. Я просто понимаю тебя и понимаю весь твой труд, что ты проделал. И ты сдашься из-за этого насекомого? Кто он на твоем пути? — Ты не будешь зол, если я сделаю нечто очень неправильное? — Делай все что-угодно. Дави их всех. Джемин повернул к нему свое лицо, и Ренджун неожиданно рассмеялся. — Alea jacta est¹⁰. Он медленным взглядом просматривает свою зачетку — сплошные A с первого курса. За три года он получил две почетные грамоты ректора за успехи в учебе и в научной деятельности. Он знает, что если закончить Оксфорд красным дипломом, то сможет поступить в магистратуру любого вуза в мире, а дальше уже PhD, степень кандидата наук и работа профессором в университете. Вся его жизнь уже давно запланирована, и он не позволит никому отобрать у него то, чего он так тяжело добивался. Его шаги гулом отдаются по пустым коридорам. Древняя архитектура, добротное дерево, дорогие ковры, мраморные колонны в холле — он любит это место и ради него пойдет на все. — Добрый вечер, Ренджун. Что ты делаешь в такую позднь? Тэен собирает вещи в портфель. Рабочий день подходит к концу. — Здравствуйте, мистер Ли. Извините, если я вас прервал, — он опускает взгляд вниз, и Тэен, заметив его нервозность, садится на преподавательское кресло. — Что-то не так, дорогой? — Есть то, что мне необходимо кому-то сказать, потому что я совершенно не знаю, что делать. — Ты можешь рассказать мне все. Они с Тэеном хорошо поладили. Ренджун был активен, любознателен и серьезен, и молодой преподаватель, конечно, не мог не заметить его. Помимо эссе Ренджун также захотел писать по эстетике научную статью и попросил Тэена быть его куратором. Тот согласился, и они много виделись и совещались для разбора тем и методик. — Физрук мистер Лоттман домогается до меня уже с сентября месяца. — О, боже, — выдыхает Тэен. Его брови жалостливо сдвигаются на переносице. Ладно, ему он может это простить. — Есть кто-нибудь или что-нибудь что может подтвердить? Я знаю, это очень тяжело. — На Джемин может подтвердить. Он застал однажды одну сцену. Насчет других… Каждый, кто в нашей группе, знает, как плохо мистер Лотман ко мне обращался. Однажды он заставил меня плакать. — Ужас, это ужас. Мы, безусловно, займемся этим. — А можно это… не афишировать? Тэен встает, кладет ему руку на плечи и одаривает улыбкой: — Мы сделаем это тихо. Я поговорю с деканатом. Свяжусь с соответствующими органами. Тебя и Джемина вызовут на сдачу показаний, других студентов тоже, но все это пройдет без скандала. Как хорошо, что ты рассказал об этом. Об этом молчать нельзя. Ренджун выдавил из глаз фальшивые слезы. — Спасибо вам огромное. Дальнейшие события развивались стремительно. Ренджуна вызвали написать заявление, он рассказал в подробностях весь тот бред, который насочинял, а Джемин отыграл свою роль так блестяще, что женщина из комиссии даже всплакнула. И Лотмана уволили. К ним назначили другого физрука, и им оказалась сердобольная женщина, которая согласилась на то, что Ренджун не будет посещать занятия, но будет писать от имени их кафедры научные статьи. В день, когда мистер Лотман собирается покинуть Оксфорд навсегда, Ренджун наблюдает за ним из окна коридора. Он чувствует прикосновение к спине. За ним стоит Джемин, холодно глядящий на одинокую фигуру мужчины. На его устах довольная полуулыбка, волосы растрепаны, галстук свободно висит на шее. Ренджун тянется, чтобы стянуть его в узел. Джемин перехватывает его руку и целует ладонь. — Ты сделал это. Arte et marte¹¹.