И кажется, не разлюбил

Курсор мигает на экране. Белый лист уже начал раздражать. - Сколько уже можно? Я не знаю, что написать! Как же вы все меня достали! – эти слова разрушили тишину, что окружала единственного человека в комнате. Он сидел в удобном кресле, но вся его поза выражала только раздражение и злость. Пальцы одной руки выстукивали только ему понятный ритм. Раньше это всегда помогало сосредоточиться, но не сегодня. Сегодня был ужасный день, как и весь предыдущий месяц. Уже начало казаться, что счастье было так давно. Вот только он сам во всём виноват. Когда редакторы стали ставить невыполнимые сроки, он не мог выдержать такой темп работы. С каждым днём парень становился всё более раздражительным и почти не спал. А Софа, его милая София была рядом. Она помогала не сдаться и не бросить, к чёртовой матери, всё. Она была с ним, была его. Парень откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и прикрыл глаза. Когда они были закрыты, казалось, что девушка ещё рядом, что вот прямо сейчас откроется дверь и она зайдёт с чашкой горячего чая, и скажет: - Дани, сколько можно! Ты вообще хоть когда-нибудь слушаешь меня? Почему ты опять не можешь сделать перерыв? Ты уже несколько часов сидишь! «А потом она поставит эту чашку рядом с клавиатурой, бросит грустный взгляд на чистый лист и промолчит. Она всегда знала, что в такие моменты я не нуждаюсь в словах, а только в ней самой», - пронеслось в голове. Оказалось, что невозможно забыть тёплые ладошки, что ложились на плечи и тихонько массировали их. Невозможно забыть её дыхание над самым ухом и несколько слов, которые заставляли сердце быстрее разносить кровь по телу. - Соф, я тоже тебя люблю, - прошептал он и открыл глаза. Видение прекрасной девушки исчезло, словно его и не было. Снова она исчезла. Она снова оставила после себя только пустоту в сердце и в квартире. Все вещи перестали иметь смысл, как только она перестала возвращаться домой. Звон ключей, брошенных на тумбу больше не оповещал о том, что его солнышко вернулось. Вода, льющаяся из крана, больше не говорила о том, что сейчас на кухне начнётся бурная деятельность. - Уже целый месяц никто не говорит, что я бросаю чашки возле раковины и забываю их помыть. Раньше это так раздражало, а сейчас так не хватает, - тихо проговорил Даниэль. Это одиночество стало разъедать его. Больше ничего не приносило удовольствие: ни любимый чай, ни ноутбук, полный идей и наработок, ни уютная квартирка, которую Даниэль снимал. Эта самая квартира стала всё больше и больше раздражать. С кухни больше не доносились вкусные запахи, там остались только какие-то полуфабрикаты. В зале уже долгое время не играет музыка, которая раньше заставляла только отвлекаться. Но вот, уже месяц в квартире тишина, а он ничего не смог написать. Все чёртовы дедлайны летят в мусорное ведро. Зачем всё это вообще, если оно уже не приносит удовольствие? Раньше даже пустой лист был лишь началом чего-то нового. Сейчас этот белый лист вызывает желание закрасить его в чёрный и оставить гнить, прямо как его душа. Он помнил, как совсем недавно подходил к ней, когда на кухне кипела готовка, обнимал, клал руки на талию и, закрывая глаза, вдыхал этот неповторимый запах, её запах. Тогда становилось сразу так тепло. Он чувствовал её движения, словно они одно целое. А потом девушка разворачивалась и нежно прикасалась к губам. Эти воздушные поцелуи были самым лучшим противоядием от раздражающих мыслей. - Ну сколько уже можно, - простонал Даниэль и, сложив руки на столе, положил голову на них. Пару секунд снова стояла тишина, а потом в комнате стал разноситься смех, истерический смех. Парень резко встал, отодвинув телом кресло. Смех всё ещё прорывался, но уже тише и тише. В голову опять пришло воспоминание, как красива она была ранним утром. Солнце пробивалось сквозь шторы. Одеяло прикрывало лишь ноги. Она лежала на плече своего самого дорогого человека и спала. Ресницы иногда вздрагивали, а губы поджимались от неприятных сновидений. В такие моменты Даниэль осторожно, самыми кончиками пальцев прикасался к её щеке и шептал, что он рядом и никому не даст её обидеть. Как же иронично, что самую большую боль для неё причинил он сам. В тот день, когда раздражение достигло своего апогея, Даниэль не смог его сдержать. - Достали все! – прокричал он, отбросив кресло и ударив рукой по столу. Каждый считал своим долгом засунуть свой нос в его дела, дать совет и рассказать, что правильно, а что нет. Быстрыми шагами парень вышел в коридор, схватил куртку, быстро обулся и вышел. В ту ночь он не появился дома. Лучшим, на тот момент, решением показалось позвонить другу и пойти к нему, по пути, конечно, зайти в магазин и купить чего-нибудь погорячее. Телефон остался лежать в куртке на беззвучном режиме, и Даниэль не слышал, как он разрывался то от десятого, то от пятнадцатого, то от тридцатого звонка. Не слышал он и того, как потом телефон замолчал. Уже в пьяном угаре парень вспомнил, что за всем этим ничего не объяснил своей маленькой Софи. Он ушёл из дома, ни сказав ни одного слова и отпихнув девушку, которая пыталась помочь. Вся ночь запомнилась только очередными тостами и следом горящим горлом. Кажется, они о чём-то говорили, но Даниэль не смог бы вспомнить ни единого слова даже под угрозой смерти. Мозг упорно отказывался вспоминать. Зато возвращение домой, как в насмешку, помнится во всех деталях. Он помнит адскую боль в голове, то как на метро добирался до дома и просто умирал от того, как плохо себя чувствовал. Помнит, как в подъезде пахло цветами, а лифт слишком громко открывался. Только около самой квартиры через головную боль он почувствовал, что что-то не то. Дверь была не заперта. - Что за прикол? – сказал тогда он и вошёл. Было пусто. Куда-то пропали все те баночки, которые были жизненно необходимы для Софии. В шкафу осталась заполненной только одна половина. На вешалке не было её куртки, и на тумбе лежали ключи. В коридоре ещё чувствовался запах её духов. Боже, даже через месяц на постиранных простынях он чувствовал этот запах. Свет заливал комнату через распахнутые шторы. Ни в одной комнате парень не нашёл её. Всё, что осталось, - это маленькая записка, на который была написана самая ужасная фраза в его жизни: «оставшиеся вещи можешь не возвращать». И так резко стало одиноко. Уже было плевать на любую боль, кроме душевной. Злость на самого себя заставляла сбивать костяшки пальцев, разбрасывать вещи, просто разрушать всё. Когда ярость ушла он звонил, писал, но никакого ответа ни разу не дождался. Он звонил её подругам, но каждая сказала, что не знают, где София. Следующие две недели он ждал её и возле университета, и возле работы, и приходил к квартире. Но оказалось, что она уволилась, в квартире не появлялась, а в универе он так и не смог её найти. Даниэль сдался. Он больше не выходил из квартиры просто так. Пытался заставить себя писать, но без неё ничего не получалось. И вот очередной пустой день. Даниэль стоит около своего рабочего стола, смотрит на него и понимает, что сегодня уже не напишет ни одной строки. Он просто вышел в коридор, оделся и пошёл в магазин. И снова за тем, что на одну ночь заставит боль отступить. Быстро расплатившись, парень возвращается в ненавистную квартиру, бросает вещи прямо на пол и идёт к кухне. Там, удобно расположившись за столом, он открывает очередную бутылку и начинает глотать её содержимое, словно это единственная вода на планете и без неё можно умереть. И вот, спустя пару минут снова становится легче. Она снова стоит за спиной, тихонько выдыхает и говорит: - Дани, сколько можно! Ты вообще хоть когда-нибудь слушаешь меня? И на душе становится сразу так тепло, словно ничего и не заканчивалось.