Фиолетовый не истязает

Давит. Шумит. Растягивает где-то в районе виска, отдавая свистом в мозг. Хочется выбросить. Разломать. Уничтожить.

      Тяжёлые веки не дают открыть уставшие карие глаза с оттенком выпитого виски, которое нещадно стонет в области вялых вен. Солнечный луч коряво пытается пробраться в комнату сквозь черные шторы, и затея увенчивается успехом. Мужчина с усилиями открывает глаза, ватно изучая пространство, плывущее в отражении сетчатки. Внутри противно ноет, и он закатывает глаза, протирая их кусочком шелкового халата, чья ткань стала жертвой тяжести тела и помялась, красиво разложившись на узком диване.       Он не помнит, что было вчера. Ни вчера, ни неделю назад. Будто на голову надели наручники и прижали к игре собственного разума. В лабиринте собраний мыслей бегали, носились, роняли папки с документами какие-то важные тараканы в костюмчиках и красных тапочках (нечто иное в ассортименте отсутствовало). — Сука-а-а… — протягивается тихое слово, когда Крауч смотрит на будильник и бардак вокруг себя. По всей квартире разбросаны вещи, бутылки с дорогим алкоголем заняли кухню, обороняя ее от наступления уже изрядно пьяного мозга. Порванные от самых петель шторы, а снизу и вовсе лишены своих привилегий. В голове очередной работник роняет бумаги, и от противного ощущения где-то в сознании Барти садится, обводя взглядом собственную «берлогу». — Ты жалок, — произносит низкий голос со стороны двери, и Барти машинально оборачивается, недовольно мычит и ищет глазами бутылку коньяка, которую оставил вчера (или нет) около кровати. — Я слова тебе не давал.       Удача. Бутылка оказывается до краев полной и, благо, закрытой. — А я тебе не игрушка, — человек в длинной фиолетовой мантии проходит мимо мужчины, останавливается около кресла, и, убрав с него несколько пиджаков, садится. — Меня вообще не существует, ты же в курсе, да? — Вот и будь так добр, исчезни и сегодня.       Крауч берет литровку за горлышко, но собеседник выхватывает её из его рук и ставит за спинку кресла. Капюшон закрывает лицо, поэтому точно описать этот силуэт невозможно. Но реально прочувствовать его ауру — она черная. Обычно, как принято представлять, аура человека светлая, но все равно обременная пороками и страданиями.       Здесь все иначе. На нем балахоном висит фиолетовый плащ, застегнутый на каждую пуговку (или молнию, здесь даю пальму первенства моему читателю), а вокруг него клубами копится черный дым. Он шлейфом тянется за хозяином, следуя точно по его следам.       У тьмы нет глаз, но есть интуиция. — Ты спиваешься, понимаешь это? — Я предпочитаю выражение «тяжелая линия». — Тебя даже ни одна клиника психологической помощи не примет. — А я туда и не собирался, — Крауч встаёт с дивана, преодолевая расстояние от него до столешницы. Достает из шкафа высокий стакан с каким-то незамысловатым рисунком, и наливает в него немного воды. — А все же давай разберемся: я — псих, и я горжусь этим. — Твоя прошлая жизнь не играет роли в момент нашего разговора. — Дослушай меня, — Барти снова наполняет стакан водой, когда в горле нестерпимо кошки отбивают чечётку острыми когтями. — А не смущает ли тебя, что в каждой жизни я рождаюсь психом? — Ты не хочешь решать проблемы. Вот и получается, что твоя душа сводится к алкоголю. — Ты специально издеваешься? — Я все ещё напоминаю, что в комнате ты один и разговариваешь, как минимум… — силуэт задумался и взял с кресла маленькую подушку, — как минимум, с этой прекрасной вещицей.       Барти невозмутимо щелкает челюстью, с треском ставя на столешницу высокий стакан. Из вылетевших кусочков стекла медленно капает вода, растекаясь по кафельному полу. — Чего ты добиваешься? — Крауч выходит из кухни и подходит к шторам, закрывая их. — Ходишь за мной кругами. Говоришь на ухо, будто я глух. Бегаешь от меня по моему же собственному дому, словно я слеп. А сейчас сидишь в моем винтажном кресле, которое я привез из Версаля и пытаешься доказать мне, что я — псих, — Барти разворачивается лицом к силуэту, кажется, он усмехнулся. — Из нас двоих с проблемами точно не я. — Добиваюсь я, — собеседник встал и снял с себя капюшон. Кроме черной дыры на месте, где должно быть лицо, не было ничего, — твоего освобождения. Твоя душа пережила несколько войн, побывала на страницах истории древнего мира и его сотворения, но сейчас она умирает на глазах. И знаешь где? В алкоголе.       Барти не находил ни слов, ни мыслей. Тараканы в голове активно обсуждали последние новости, заместитель директора штудировал папку «думать», в которой было от силы два документа, а может и вовсе пусто. Главный таракан (на его усиках была корона) пил горячий кофе, и, судя по всему, разлил его на пол, ибо Крауч дернулся, активно моргая карими глазами. — Чепуху не неси. — Пить перестань.       Информативный разговор закончился на вязком выдохе Барти. Он буквально упал на пол, зарывшись пальцами в густые волосы. А силуэт надменно хохотал, кружась вокруг мужчины. Его смех становился громче, раздирая изнутри. Крауч не слышал его снаружи, он ощущал его внутри. Как будто его душа смеётся над ним (или плачет), разрывает ещё живые куски личности, которая постепенно теряется в темном облаке собственных желаний.       Ему больно.       В груди сдавливает до потери контроля над дыханием. Он старается дышать медленнее, но получается из ряда вон плохо. Лёгкие не слушаются. А силуэт молча наблюдает, стараясь «изучить» поведение Барти, чьи безумные глаза смотрят сквозь черноту собеседника. — Нравится? — угрюмо спрашивает силуэт, выдергивая Крауча из собственных терзаний.       Но и Барти сдаваться не собирается. — Очень, — легкие приходят в норму, и мужчина панически улыбается. — Давай еще! Давай!       Голос срывается на громкий крик, мешается с нервным смехом и закручивается в колею непонятных слов и мыслей, которые огромными клочками сочатся из предложений, завязываются в тонкий узел на жалком шепоте. — Ты не псих, Барти, — силуэт впервые называет подопечного по имени, смотря на Крауча, чей сдавленный крик постепенно переходит в боль. В адскую боль в затылке. — Тебе нужен друг.       Барти поднимает взгляд почти черных глаз, высматривает каждый сантиметр в своей квартире. Фиолетового «разума» нет. Вместо него стоит зеркало. Все это время оно издавало неясные для человеческого уха звуки, даже тряслось для бо́льшего привлечения внимания.       Крауч встает с пола и, как завороженный, подходит к зеркалу. Но в нем нет отражения. Его отражения.       Перед глазами Бартемиуса стоит тот самый силуэт с черным шлейфом и длинным капюшоном. В правой руке у него бутылка дорогого коньяка, а в левой — трость. Тараканы в голове Крауча громко начинают суетиться, бросаться книгами и выписывать попытки собственных мыслей из рассказов, романов и поэм. А Барти лишь слово в слово повторяет цитату из стихотворения, которое вспомнил, разбивая литровку.

«Никого со мной нет. Я один… И — разбитое зеркало…»