Её виной

Green Apelsin – Труп невесты

Разрывая землю, пальцы в кровь сотру,       Леса гробовую тишину прерву.

Ветер жутко воет, зов твой мне несет.

В этот раз, я верю: точно повезет.

Не пугайся, милый, суженый, родной,

Жизнь не разлучит нас, не беги, постой.

      От меня не скрыться, как и от судьбы,

Бог услышал с преисподней мои мольбы…

Алисе семнадцать. И для совсем недавно отпраздновавшего свое сорокадвухлетие Гриши эти ее гребанные семнадцать – самая настоящая пытка. Алик скалится. Алик приятеля по поводу и без подъебывает. Отхватил себе, гаденыш, самый козырный кусок пирога в виде старшей из сестренок и издевается над тем, кто точно так же сделать не может: – Да не ссы. Чуть-чуть осталось. Годик еще потерпи. Гришаня за подобные высказывания командиру рожу начистить хочет. Так и чешутся кулаки. Особенно учитывая, что Крис в такие моменты обычно оказывается где-то поблизости и, судя по строгому предупреждающему взгляду, ему, Грише, адресованному, все прекрасно слышит. Вы когда-нибудь чужой беременной невесты боялись? Вот Гриша да. Потому что в гневе Волковская девица страшнее, чем ее приемный папочка и все его кебабы вместе взятые. А уж в период токсикоза, когда, по ее словам, она с утра душу в унитаз выблевала, а тут, блять, еще ты, Гришаня, ей на нервы действуешь… В общем, Фредди Крюгер отдыхает. Но что самое обидное во всей сложившейся ситуации, так это то, что сама Алиса помочь своему ручному афганцу пережить этот сложный период даже и не пытается. По гулянкам шляется, с недомерками какими-то по улицам шастает. Словно и не помнит уже, что три года назад ему за гаражами говорила. Стерлось из памяти. На фоне перенесенного стресса. Ее ведь в тот день чуть не убили… Порой Гриша думает, что лучше бы он сам тогда на больничной койке откинулся. Может, сейчас не пришлось бы эту оторву малолетнюю ночами по темным дворам и подворотням выискивать. Раз пять уже ее на уазике от всяких неприятных компаний увозил. Как об стену горох. Ничему жизнь не учит. – Я часто думаю… – однажды, как раз в один из таких вечеров, она сама разговор заводит, на переднем сидении устроившись. – Если бы у Вити тогда рука не дрогнула, и он не промазал… Если бы я умерла… Как сильно бы это повлияло на жизнь дорогих мне людей? У Гриши от ее внезапного порыва душу излить аж чуть руль на повороте из-под ладоней не выскальзывает. И мурашки по шее пробегают. Словно ответ на ее вопрос он уже знает. Было такое. Просто все забыли. А Алиса тем временем продолжает: – Встречалась бы Крис сейчас с Аликом, или они бы разбежались? И Зураб… Оставил бы он вас в покое, если бы меня тогда не спасли? Как думаешь, Гриш, насколько бы другая реальность отличалась от той, в которой мы живем? Пугающая, вязкая недосказанность витает в салоне, собираясь где-то под потолком. Пропитывая собой обивку кресел и одежду присутствующих. Глубина чужих размышлений поражает. Не дает расслабиться. В напряжении держит. Давненько эта заноза в заднице с ним своими переживаниями не делилась. Запамятовал уже, как она всего одной фразой кого хочешь в тупик поставить умеет. Умная не по годам. И красивая непозволительно. Это у них с сестрой, походу, семейное. – Да черт его знает, – в итоге Гриша гундосит, решив, что пропиздон за подобные мысли ей и сестра вставить может. Его задача: доставить в целости и сохранности. А дальше пусть сами разбираются. И вдобавок шапку посильнее на лоб надвигает. Залысины прячет. Плевать, что лето на дворе. Он себя так увереннее ощущает. – С чего это тебя вдруг на такие философские разговоры потянуло, а, мелкая? План свести все услышанное в шутку проваливается с треском. – А с кем мне еще эту тему обсуждать? – словно это что-то само собой разумеющееся, Алиса плечиками пожимает, в куртку афганца поудобнее кутаясь. – С Аликом, у которого из образования – десять классов? Или с Крис, которой врач категорически нервничать запретил? – А мне, по-твоему, нервничать можно, да? – не разрешая себе даже глядеть в ее сторону, Гришаня усмехается. Дожили, блин. Раньше она его хоть за няньку принимала. А теперь так, соплеприемник. Который и выслушает, и совет даст, и взамен ничего не попросит. Не решится. Духу не хватит. – Да нет, просто… – тем временем Алиса хмурится, из-за чего ее милое личико приобретает совсем детские черты. – Ты умный. Хоть и прикидываешься дураком зачастую, но я-то правду знаю. Алик мне рассказывал, что твои мозги вас не раз в передрягах всяких выручали. Вот я и подумала… Ладно, неважно. Забудь. На дворе лето. И Грише чертовски душно в одной машине со все еще несовершеннолетней девчонкой, которую он любит всей душой. Алисе семнадцать, и вместо того, чтобы вести философские беседы с престарелым мужиком, ей бы найти себе паренька по возрасту из какой-нибудь приличной семьи, а заодно перестать всякой ерундой голову забивать. И все же мысли ее слишком заразны и въедливы, чтобы над ними не задуматься. А потому, сам того не желая, Гриша и впрямь представляет, как выпущенная Витей, по рассказам Алика, в молоко пуля меняет траекторию и достигает своей первоначальной цели. На секунду погружая Гришаню в мир, где Алиса мертва. Где ее не существует. И с этим ничего уже не поделаешь. – Эй, ты чего? Гриш! – точно из-под воды до него доносится, когда нога непроизвольно тормоз в пол выжимает. А сам афганец тем временем из съехавшего на обочину уазика вываливается. Воздух глотает. – Здесь сиди! – сипит. – Я скоро… Заросли, надо сказать, его как родного принимают. Особенно когда Гриша на их корни содержимое своего желудка извергает, за ствол ближайшего дерева ухватившись. Теперь понятно хоть, почему Крис в последнее время такая злющая ходит, изо дня в день нечто подобное переживая. Вот только у Крис на то причины имеются. Она в себе мелкую копию Волкова вынашивает. Тогда как Гришу просто-напросто очередным приходом накрывает. Хорошо так, мощно. Давно не было. И в башке какие-то дурацкие кадры мелькают. Обрывки той, другой реальности. Стены больничной палаты, что все сильнее и сильнее на виски давят по мере того, как Алик из раза в раз от прямого ответа на вопрос увиливает. «И чем все закончилось?» «Да там… Долго рассказывать…» «Но все хоть живы остались? Блять, Алик не молчи!» «Ну-у… На войне без жертв никак. Сам знаешь». А потом это его сухое «Заходи» сквозь зубы, дымная от курева кухня с пожелтевшими обоями, раковина, остатки водки из бутылки в себя покорно вбираюшая, потрескавшаяся местами плитка на полу, возле унитаза, и… – Полегчало? Подкравшись со спины, Алиса будто бы в мысли к нему пробирается. Вторит чужому холодному голосу. Только вот сама она совсем не холодная. Она теплая и живая. И никакую пулю она в тот день не словила. Выжила. – Прости, пожалуйста. Я правда не хотела, чтобы так вышло, – тараторит, пока Гришаня головой трясет, чтобы от приступа окончательно избавиться. А еще шапку поправляет. Опять же чтобы лысиной своей перед ней не сверкать. И так ведь не красавец. – Да вы с сестрой, я смотрю, одинаково отбитые, – совсем не злобно, а наоборот, желая очередной своей шутеечкой разрядить обстановку, Гриша к ней лицом разворачивается и руки в бока упирает. – Я тебе где быть сказал, мелкота? Нафига ты из машины вылезла? Алисе семнадцать. И в свои семнадцать она чувствует и понимает больше, чем все ее сверстники вместе взятые. А потому, вместо ответа, она лишь осторожно шагает вперед и прижимается щекой к мужской, застиранной почти до дыр футболке, из-за которой до нее доносится грохот чужого, ей одной принадлежащего сердца. – А я, помнится, тебя предупреждала, что со мной такое не канает. Сказал он… – ворчит. И не отстраняется, руки у афганца за спиной в замок сцепив. – Я, между прочим, и сама способна решить, что мне делать. В этом мы с Крис действительно одинаковые. А вот в остальном… Даже Алик уже признал, что из нас двоих я гораздо отбитее, чем Крис. Так что тебе не повезло. Официально. Застигнутый врасплох внезапными объятиями, сомневаясь в том, что в русском языке существует такое слово, как «отбитее», Гриша не придумывает ничего лучше, кроме как гортанно хохотнуть и продолжить строить из себя дурачка: – А почему именно мне-то не повезло? – затылок чешет. И не успевает руку от шапки отнести, когда в него распахнутые настежь девчачьи глаза впиваются. Такие голубые, что аж страшно. – Только не говори мне, что тебе тогда в больнице заодно с желудком еще и мозги промыли. И из-за этого ты забыл про наш уговор. Потому что я, в отличие от некоторых, от своих слов отказываться не собираюсь. И вообще. Мне уже семнадцать, а я ни разу ни с кем не целовалась, чтоб ты понимал. Что в эту секунду у Гришани в голове творится – словами описать сложно. Выходит, ничего эта зараза мелкая не забывала. И ни на каких малолеток его не разменивала. Просто момента подходящего выжидала. Как и сам он выжидал, хоть и никому в этом не признавался. И, вроде, вот оно, счастье. Забирай, само ведь к тебе льнет. Но есть пара нюансов, о которых и все-таки забывать не стоит. – Я блевал только что, – цокнув языком, Гриша силком от девчонки взгляд отводит. Которая к тому моменту уже на цыпочки встать успевает, уверенная в том, что теперь-то ей не откажут. Взрослая, мать ее. – Блин, точно! – явно от ругательства покрепче сдержавшись, Алиса пятками обратно на землю плюхается. А затем смущенно так глазами в собственные кроссовки упирается. – Ну-у… Тогда в другой раз, да? – Ага, – остается Грише пообещать. С мысленной поправкой, что этот самый «другой раз» для них не раньше, чем через год наступит. Но ждать он будет. Это не обсуждается. – Только пойдем-ка отсюда, наверное. А то твоя сестра мне глаз на жопу натянет, если я тебя до полуночи домой не верну…

Чувство, будто снова в груди бьется сердце.

Я тебе открою смерти нежной дверцу.

Мы покинем мир живых – нам здесь не место.

Ты живой жених, я мертвая невеста…