Suffocating

Он стоит посреди рабочего кабинета, впиваясь налившимися тяжестью руками в древесину столешницы. Опять это. Оно настигает, грубо дёргает за плечо, сбивает с ног и топчется по его костям. Малфой, просто очнись. Соберись, оторви взгляд от фотографии и просто уйди отсюда. — Давай же. Говорит себе, уговаривает себя. Нужно убираться, удирать отсюда, пока её аромат тебя не задушил. Ты почти чувствуешь её тонкую руку на своей шее. На её лице нет улыбки, потому что она никогда ему не улыбается. Малфой думает, что, улыбнись она ему хоть раз, он бы тут же взорвался, испачкав её дорогой пиджак золой. Или сгорел, так ярко и так быстро, как уготовано гореть людям, живущим беспечно. — Я горю, Грейнджер. Из-за тебя. Это полный пиздец. Драко зажмуривается, пытаясь собрать мысли, но тщетно: поперёк них встаёт её заливистый смех. Лёгким это не помогает. Она, как ядовитое растение, вонзает свой яд ему под кожу, и он ползёт по организму, обездвиживая. Медленно убивая. Он не должен здесь находиться. Ему вообще не место там, где бывает она, рядом с ней, возле неё. Малфой понимает и даже не смеет пытаться спорить с собой. Но не может ей надышаться. Он уже столько лет не чувствует ничего, и поначалу это успокаивало, ласкало и мягко поглаживало по голове. Пустота — лживая сука, которая так смело, так искренне принимает тебя в свои руки, что ты льнёшь к ней, трёшься щекой, заключаешь её в объятия, не замечая, какие сухие у неё руки и какой холодный, безжизненный взгляд. Глаза Грейнджер всегда полны жизни. Она, чёрт, сама как эта дурацкая жизнь: свободная, непредсказуемая, разная. Нежная даже с Малфоем, когда думает, что ему это нужно, а он не отстраняется, не кричит, когда её ладонь сжимает его предплечье. Малфой никогда не одёргивает руку, потому что он увяз в этом дерьме так глубоко, что его зависимость от неё за каждый подобный жест послала бы такой синдром отмены, что он бы не оклемался. Драко мог бы остаться, мог бы набраться сил и сказать: — Я ни черта не чувствую, Грейнджер. Кроме тебя. Но он только смеётся и взъерошивает волосы нервным жестом. Грейнджер это не понравится. Возможно, она сведёт к минимуму их и так немногочисленные контакты. — Ты убиваешь меня. Он не может перестать говорить это стенам, а они даже не притворяются, что слушают. Яд капает с его губ и разъедает бежевый пушистый ковёр. В её кабинете всё в бежево-шоколадных тонах — этакая иллюзия спокойствия. Малфой уже перестал понимать, из-за чего конкретно каждый день он вскрывает её защиту, чтобы просто здесь побыть, напитываясь её ароматом. Он помешанный. Ему нравится тонуть, нравится дышать ртом, погружаясь под воду и заливая в лёгкие смерть, и всплывать за секунду до утепления. — Это ведь даже не любовь. Уже не любовь. Это потеряло право называться любовью, когда он начал наслаждаться шрамами, которые она наносила. Каждую ночь он представляет, как её убивают. Она истошно кричит, извиваясь под струёй заклинания, изнемогает от боли, пока по щекам бегут блестящие слёзы. Ещё тогда, в Мэноре, эта картинка въелась жирным пятном в его сознание, и теперь Малфой просыпается утром, чтобы прийти на работу и удостовериться в том, что она жива. — Ты такая слепая. Она, правда, могла бы догадаться, если бы не смотрела так часто на своё отполированное кольцо, не таскалась за своими дурацкими друзьями и не увязала в каждой передряге, в которую её опять втянули эти дружки. Она бы, может, и посмотрела в его сторону так, как он этого бы хотел, если бы это вообще было возможно хотя бы в зародыше. Зародыш, рождавшийся в бесплодной надежде, умирал через считанные секунды под сухим, отвернувшимся от него солнцем. — Сделай это за меня. Просто вонзи нож ему в сердце. Просто прошепчи убивающее, сделай что-нибудь, чтобы это перестало болеть. Он устал получать удовольствие от боли, задолбался делать вид, что всё, что с ним происходит, нормально. Было бы проще, если бы её вообще не было. Он бы продолжал жить, не чувствуя ничего. Не было бы этого дурацкого удовольствия от смерти отца, которая дарила ему её сочувствующие прикосновения в запредельной дозе. — В чём смысл жизни, если я и так уже мёртв, Грейнджер? О, ему бы хотелось увидеть её лицо, когда она в один день найдёт его тело, распластавшееся на этом дурацком ковре. Он бы, может, даже оставил прощальное письмо, в котором долго и методично объяснял ей, как она его убивала, и Грейнджер бы точно почувствовала вину, которая питала бы его и на том свете. Он бы хотел, чтобы она запомнила смерть, застывшую в его светлых глазах, потому что однажды он увидел смерть в её. Это было бы честно, как минимум. Она бы металась, кусала губы, орала, сломала бы пару красивых и ненужных ваз. В конце концов, во многом виновата она. Она не должна была давать этому право на жизнь. Не должна была так кричать, извиваясь под Круциатусом, что это задевало за то живое, что ещё оставалось внутри. Не должна была тогда открывать дверь, не должна была забывать стереть слёзы, не должна была позволять себе обрушиться в его руки и содрогаться в рыданиях. Гермиона вообще не должна была говорить, почему она решила порыдать в разгаре рабочего дня, а Драко не должен был обозначать, что она может с ним поговорить, если ей это будет нужно. Мерлин, она не должна была рассказывать ему про ребёнка, который умер внутри неё. Он видел смерть в её потрясающе красивых глазах, и это уродовало каждый уголок его и без того некрасивой вселенной. Гермиона никогда ему не улыбалась. Она либо рыдала в его руках, пока он умирал в её, либо вежливо кивала со сжатыми губами. Мысль о том, что она могла считать такие отношения нормальными, вызывала у него лишь усмешку, от которой кололо под рёбрами. — Нам обоим не жить. Это не жизнь. Малфой вздохнул и отошёл от стола. Где-то неподалёку скрипнули половицы. — Что ты сказал? Грейнджер стояла неподалёку от него, обратив на него напряжённый взгляд. А ведь она даже не спросила, что он забыл в её кабинете. Странно. — Жизнь прекрасна, говорю, Грейнджер, — Малфой устало вздохнул.— Улыбнись, сегодня пятница. Драко обошёл её по широкому радиусу, чтобы не столкнуться, пока закрывал свой разум и рылся в карманах в поисках своей маски безразличия. Рядом с ней нельзя было находиться без такой маски, иначе он тут же бы заразился и сдох. — Знаешь, а ты прав, — прошептала Грейнджер, оборачиваясь ему вслед. Малфой, обездвиженный мягкостью его голоса, застыл в дверях и, не удержавшись, посмотрел через плечо, но тут же понял, что сделал это зря: Гермиона впервые ему улыбалась. И он окончательно утонул.