guilty

На пол летело всё, что было под рукой, пока Со пытался сосредоточиться на лирике и отвлечься, но громкий голос не позволял этого сделать: — Какой же ты мудак! Он стискивал ручку, как и зубы, с силой, увеличивая давление и пытаясь успокоиться. Ему надоели постоянные истерики своей девушки, потому что она не понимала: у него есть дело, ради которого он живёт, ради которого он отдаётся полностью. И это дело постоянно было выше, особенно в последние несколько месяцев, когда Семи будто с цепи сорвалась. Находится вдвоём дома стало невозможно, потому что постоянно всё было не так. Для неё. Она требовала внимание, заботу, ласку; требовала совместных прогулок и походов по магазинам; да хотя бы цветов, но вместо этого Чанбин всегда был занят - новые тексты, новые биты, новые песни. Иногда его так раздражали эти ссоры, что он молча уходил из дома, направляясь в студию к Джисону и Чану. Минуты спокойствия (относительно) можно было получить и во время концертов, когда никто не давил, разве что собственные принципы. В самом начале ему казалось, что всё будет легко. Семи производила впечатление именно такой девушки: внимательной, чуткой, милой и доброй. Ему казалось, что она понимает его страсть к музыке и принимает ее, потому что не раз рассказывала ему ночью, под одеялом, водя ноготком по груди, как горят его глаза на сцене, когда он читает, с какой гордостью он смотрит на своих донсэнов, какую энергию ловит и излучает сам для зала. Ему было страшно начинать что-то, страшно осознавать приятное тепло, просто находясь рядом, но она обещала. Уверенно смотрела в глаза и твёрдо обещала, что они справятся. Только теперь Чанбин чувствовал себя обманутым и опустошенным. Его терпение разлетелось на кусочки прямо как чашка, что разбилась у его ног. Та самая чашка, которую она подарила ему на Рождество с каким-то глупеньким рождественским рисунком и их милой фотографией в нелепых праздничных свитерах. Со повернулся и с титаническим усилием вложил всё безразличие в свой голос: — Замолчи, дура, я занят. — Да ты всегда занят, всегда работаешь! - не унималась Семи. - Ты просто забыл обо мне со своим рэпом. Чанбин, я твоя девушка! — Да, но та фанаточка была явно лучше. Он потерял контроль. Что-то захлестнуло его с головой, оставляя лишь одно намерение - сделать больно. Ему безумно хотелось заставить ее замолчать, и злость подначивала, пока он не сдался. Слова быстро и легко слетали с языка, пока молодой человек, кажется, даже не осознавал их тогда. Он чувствовал успех, когда девушка нерешительно застыла на пороге и подняла на него потерянный взгляд: — Какая... Фанаточка? - она охрипла, будто не пила несколько дней. — Та, с которой я тебе изменил. Он помнит, что когда говорил эту ничтожную фразу, разрушившую всё, на его губах была легкая ухмылка одним уголком губ. Он видел, как девушка приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает его, теряясь; как в глазах, отражающих боль и опустошенность, скапливается влага; как она улыбается - криво, через силу, пока тело потряхивает, а руки дрожат; и, наконец, уходит, кинув взгляд, полный сожаления, верности и любви. Вместе с её уходом ушла и его усмешка. Он понял, что совершил невероятную глупость, сразу же. Невинная ручка треснула в руках, разваливаясь на несколько частей, и рэпер отшвырнул её подальше. Он вцепился в волосы, с головой ныряя в омут отчаяния, злости на самого себя, вины и сожаления. Губы дрожали, и он сам был готов заплакать. Идеи для лирики пропали. А потом он учился жить заново, но уже без неё. Звонки принимал бездушный автоответчик, а сообщения, хоть и доставлены, но не прочитаны. Возможно, все дело в том, что прошла неделя - Чанбин не отрицал, что замедлился, но всё это время он копался в себе и пытался найти гармонию с самим собой, ибо мамонты, что поселились за его рёбрами, упрямо вот о том, что с уходом Семи всё изменилось. Как будто бы он потерял что-то важное, что-то ценное, и уже никогда не сможет это вернуть. В квартире больше не витал запах её любимого шампуня из шишек пивного хмеля вперемешку с тонким, утонченным запахом духов, что Со подарил ей на день рождения; после рабочего дня никто не встречал, не обнимал со спины, прижимаясь крепко-крепко, не расспрашивал о том, как у него дела и не покорили ли они новый топ своим новым треком; не звучал ее смех, ее голос, ее шаги - лишь тишина и пустота, которые так необходимы были музыканту во время последней ссоры, разбившей оба сердца. Постель была непривычно холодной и большой, а на женской подушке больше не лежала любимая книга. Пока в один прекрасный день не раздался звонок, и Чанбин за несколько часов написал сразу три трека, которых не хватало на полноценный альбом. Сегодня он наконец решает, что уже готов увидеться, а потому направляется в ее новый дом. По пути заходит в цветочный и покупает одну большую, насыщенную багровую розу. Калитка неприятно скрипит, впрочем, как и опавшие коричневые листья под ногами. — Привет, маленькая, - тихо говорит молодой человек, когда присаживается напротив. Девушка молчит; смотрит невинными глазами и легко улыбается, будто устало. Роза аккуратно приземляется рядом с ней. - Давно не виделись. Семи сидит рядом, склоняет голову в бок и смотрит с научным интересом, будто вот-вот откроет что-то ранее невиданное и получит за это Нобелевскую премию. Чанбину кажется, что он сейчас начнёт задыхаться, но он сглатывает обильно скопившуюся слюну и продолжает: — Мне жаль, что я говорю это так поздно, но... Пожалуйста, прости меня. Я не должен был говорить всё то, что тогда сказал. Я так люблю тебя... - голос срывается на шёпот. Он не сдерживает слёзы и некрасиво кривит рот, утыкаясь носом в руку и пытаясь сдержать подступающую истерику. Семи смягчается - смотрит так заботливо, улыбается ярко, как всегда умела, и протягивает руку чтобы потрепать по волосам. Ветер игриво выбивает пару прядей из причёски, когда Со сипло, сквозь всхлипы, продолжает: — Маленькая, я безумно скучаю. Представляешь, мы выпустили свой первый полноформатный альбом... — Ты такой умничка, Бинни, - голос Семи тихий, но нежный, отдающий спокойствием. Она ведёт пальцами по щекам парня, вытирая вновь скатывающиеся слёзы, приятно охлаждая кожу. - Прости, что не поддерживала тебя должным образом и не относилась к твоей страсти также серьезно. — Тебе не за что извиняться... - тихо говорит парень, поднимая рукав куртки и смотря на недавно сделанную татуировку. Надпись, на которой иероглифы немного корявенькие, скачут, будто впопыхах написанные. Он заботливо ведёт по ней подушечками пальцев и слегка горько улыбается. - Господи, как я виноват перед тобой... Во всём виноват только я. Девушка молчит какое-то время, задумчиво смотря в сторону. Вокруг всё затихает - никаких звуков, даже ветер больше не дует, не гоняет опавшие листья по земле. — Чанбин... - Семи резко поворачивает голову, и он видит, что она изменилась в лице. Смотрит серьезно, в какой-то степени осуждающе, но ни одной эмоции на бледном лице нет. - Ты снова забыл принять таблетки? — Только так я вижу тебя... - он обессилено склоняется над землей, роняя на почву горячие слёзы и зарываясь одной рукой в неё же. Его тело дрожит, но не от холода. - Прости, что собственноручно убил тебя, маленькая. Прости. — Ты не виноват в том, что я любила тебя слишком сильно, - снова баюкающий, успокаивающий тон. Чанбин не смотрит на неё больше - ему больно; ему тяжело смотреть и осознавать, что Семи теперь - не более, чем проекция. — Прости, что не пришёл на похороны. — Мои родители возненавидели тебя, так что это к лучшему, - смешок, вырвавшийся у девушки, какой-то неживой. Да, он знает, что она права, но все равно резко вздрагивает. Семи просто не выдержала - наглоталась таблеток, пока никого не было дома, а родители обнаружили лишь ещё не остывший труп. Со никогда бы не подумал, что станет причиной чьего-то суицида, и не было ни минуты чтобы он не сожалел и не винил себя. Он постоянно вдалбливал себе в голову, что если бы он все-таки решился раньше... Ему было тяжело и больно; но страшнее всего было от осознания того, что Семи испытывала настолько сильные негативные чувства, терзающие её душу, всю эту неделю, что они просто сожрали её. — Постарайся больше не пропускать приём, ладно? Я хочу, чтобы ты отпустил это и жил дальше, я уже простила тебя, правда. Надеюсь, что это была наша последняя встреча. Он также не поднимает глаз, но чувствует, что остался один. Она ушла, оставляя парня наедине со своей тяжелой ношей, которую не сможет отпустить и забыть никогда. Он знает, что в какой-то момент сломается, но ничего не может сделать. Он виноват, и прощения... Уже нет. На фоне снова шуршат листья, где-то вдалеке гудят машины, а с небольшого надгробия всё также смотрит девушка с невинными глазами и усталой улыбкой. «Надеюсь, ты будешь счастлив. Я люблю тебя, Бинни» - гласит записка, что была найдена посмертно в руках До Семи.