"Сколько ты уже не спал?"

      — Сколько ты уже не спал?       Лакк пересекает комнату, обходит завалы сломанной дымящейся мебели, разбитых побрякушек, разорванных плакатов, чтоб распахнуть окно. Неожиданно серьезный и сосредоточенный. Магне это сейчас не нужно. Магне не это сейчас нужно.       — Отвали, — хрипит он, не поднимая головы. Хватило брошенного из-под челки взгляда.       Кожу стягивает подсохшая кровь, ссадины и раны отдаются тупой болью по всему телу, бьют в затылок, с языка не сходит привкус металла. Лакк хрустит черепками ваз, обходит рытвины пола, расплавленный камень, подходит ближе, замирает прямо напротив, ногами почти касаясь свешанных с коленей рук.       — Вставай.       — Я сказал — отвали.       За челку тянут. Магна зло вскидывается, но сил что-то сделать, сделать хоть что-нибудь, у него нет. Он только смотрит на живое подвижное лицо, на привычную улыбку и совсем непривычно-серьезные глаза, и отворачивает лицо в сторону.       — Ну же, идем.       Лакк бережно обхватывает безвольное запястье. Магна стискивает кулак. Синяки ноют, кожа на сбитых костяшках натягивается и лопается, по пальцам течет кровь. Магна чует ее. Все в комнате пропахло кровью и гарью. Кровью свежей, кровью запекшейся и кровью паленой.       — Вставай, Магна. Пошли.       Он нехотя спускает ноги с койки. Подпалины на постельном белье пачкают сажей и без того грязную форму. Тлеющая ткань жжет ладонь, когда он упирается, чтоб подняться. Сил нет. Лакк приобнимает его за талию, почти взваливает на себя и тянет-тянет прочь из разгромленной комнаты. Генри ему голову откусит, отстраненно думает Магна, глядя на эти руины. Не откусит, тут же исправляется он, расстроится, посмотрит печально из глубины своей каморки или из дальней части коридора, и Магна сам ему свою голову на блюдечке принесет. Не по-мужски это, расстраивать членов своего отряда.       Лакк идет рядом, тихо чему-то улыбаясь, стискивая руку и бок так, что становится больно дышать. А может это потому, что Магна так и не сходил к лекарям после задания. Не было сил. Да и желания не было. И нет до сих пор. Он сжимает свободную руку, чувствуя, как расходятся затянувшиеся ранки, и кровь по новой протаривает дорожки на пальцах. Притупившаяся боль набирает силы, жжет раскаленными мазками, припекает. Боль заслуженная.       — Ты напугал ребят, — негромко замечает Лакк, когда за дверью одной из комнат пропадает мордашка Грей. Девчонка так и не переехала к остальным, застолбив за собой прежнюю спальню в их мужской части базы. — Сколько ты уже не спал? — повторяет он свой вопрос снова.       Магна прячет глаза за челкой. Какая разница?       — Хочешь составить Генри компанию в качестве призрака? — Лакк заливисто смеется, словно брякнул самую лучшую шутку на свете. Но искорки электричества потрескивают на кончиках пальцев, выдавая напряжение с головой.       За это Магне особенно стыдно. Но сделать с собой что-то, запереть, как раньше, все переживания внутри, чтоб не доставлять беспокойства друзьям в этот раз не выходит. Магна может и хотел бы. Вернуться, как обычно, с триумфом, с горсткой тварей, за головами которых его отправили, распахнуть с ноги дверь, как капитан, ввалиться в общую комнату и увести у Лакка из-под носа свой же пудинг, упиваясь ловкостью и превосходством. Но не вышло. Да и не было Лакка на базе, когда он три дня назад вернулся с задания. Не было и триумфа, и горстки бандитов, только один, еле живой, которого Магна волок через полкоролевства, сдерживаясь, чтоб не прикончить, как остальных. По сотне раз себе повторяя, чтоб хоть этого судили по всем правилам, раз с остальными он расправился сам, с особой жестокостью.       Лакк приводит его в купальню. Цепляется в застежки на форме, вытряхивая его из мыслей, вытряхивая из одежды. Не нежничая, четко и быстро. Пальцы порхают по ремешкам и завязкам. Ощупывают попутно, выискивая травмы, переломы. Магне смеяться хочется — то, что в нем сломалось, пальцами не нащупать.       Грязная, окровавленная, местами обугленная от собственной же несдержанной ярости одежда валится на каменный пол, звенит клепками, пряжками. Туда же с грязного тела ссыпается каменная крошка, труха от раскуроченных деревьев, Лакк тянется рукой к волосам, вытряхивает пыль и застрявшие листики, цепляет запекшийся порез над ухом, ровно по линии роста волос. Магна морщится, но молчит. Язык будто отнялся, и кроме озвученного до этого «отвали» он больше ничего сказать не в силах. А Лакк все равно не послушается. Он помогает перебраться через бортик, усаживает, вода плещет через край, заливает грязную форму, заливает тунику Лакка, но тот совсем не замечает. Лезет следом, как был в штанах, скинув только сапоги, присаживается на край за спиной Магны, набирает в ладошки воду и льет на голову.       Горячая влага обжигает раны. Добавляет остроты к утихшей, притаившейся на время боли, смачивает ссадины, смывает заскорузлые чешуйки, давая путь свежей крови, пахнущей горечью и чистотой.       Лакк за спиной мычит какую-то мелодию. Маленькие мыльные ладони скользят по голове, пальцы путаются, перебирают пряди, вымывают сор, грязь, запекшуюся кровь. Магна гнет голову ближе к воде, рассматривает идущее рябью отражение. Мутная пена стекает хлопьями, искажая и без того страшный вид. В порыве злости и собственного бессилия он разодрал в кровь лицо, и теперь без интереса смотрит, как пересекают грязные царапины влажные чистые дорожки. Лакк не говорит, что ему нужно к лекарям. Он вообще на удивление молчалив, не считая мелодичного мурлыканья. Магна расслабляется под этими прикосновениями, под руками-водой-звуками, не автоматически, а усилием воли. Расслабляется, заставляет разжаться стиснутые кулаки, и сам начинает помогать. Вымывает грязь и кровь из-под ногтей, расшоркивает до скрипа кожу мочалкой, безжалостно, не обходя ссадины и ожоги. Вышедшая из-под контроля сила розовеет на предплечьях, пузырится, грозя обратиться в уродливые шрамы. Магне плевать. Он остервенело счесывает волдыри, стискивает зубы от боли и жжения, льет мыло прямо на раны, игнорируя возмущенное фырканье за спиной. К черту.       Вместе с розовой водой, стекающей с рук, до него доходит понимание — Раяки больше нет. Нет совсем. Ни единого домика. Ни одного спасшегося человека. Магна замирает, распахивает глаза. Мыльная вода щиплет. Но так недостаточно. Так, черт возьми, недостаточно. Он отмахивается от чужих рук, вцепляется в бортики купальни. Внутри все скручивает от осознания. И эта боль в десятки, в сотни раз сильнее, чем от самой страшной раны.       Лакк за спиной замирает тоже. Пальцы в волосах подрагивают. Искры не сыпятся, хотя Магна счел бы за благословение — ударь его Лакк сейчас молнией. В воде. Насмерть. Хочется кричать. Магна сцепляет зубы, накрывает губы руками, впивается пальцами в щеки и стонет. Большего он себе не позволяет.       Не при Лакке.       — Идем. — Голос Лакка дрожит тоже. Он тянет, натягивает на лицо привычную улыбку. Через силу, с трудом.       Магна поднимается. Он ценит. Действительно ценит немногословность Лакка, его скупые движения, простенькое юката, которое он неведомо откуда достает и накидывает прямо на голое мокрое тело. В обход полотенец и сушки.       — Идем.       Снова тянет. На этот раз за руку и прочь из купальни. По пустым холодным коридорам, босиком, в промокших тунике и штанах. Магна волочется следом, как безвольный груз. Как обуза. Как бесполезный кусок отбитого, но недожаренного мяса, которым и Чарми бы побрезговала.       Комната встречает идеальным порядком, и стыд снова гложет Магну изнутри. На этот раз за доставленные Генри хлопоты. Но Лакк не дает как следует изничтожить остатки себя.       — Ложись. — И, не дожидаясь ответа, толкает на свежие простыни. Сам валится рядом, чуть выше, устраиваясь на краешке подушки, тянет Магну на себя, обвивает шею, утыкает носом в собственный живот и зло выдыхает, на грани слышимости: — А теперь — кричи. Кричи!       И Магна кричит. Вжимается лицом в теплый живот, глушит звуки в складках влажной туники и кричит, кричит, кричит. Кричит, раздирая горло в ошметки, пока не заканчивается воздух в легких. Пока голос не начинает хрипеть, сменяя крик на беспомощный, захлебывающийся скулеж. Тяжелый сиплый вдох и заново. Пальцы сводит судорогой, кровь долбит в виски, крик обрывается. И Магна судорожно пытается учиться дышать по новой.       Влага на тунике обновляется, на этот раз соленой, а не мыльной водой. Магне стыдно. Магна выжат так же, как наверно его уже вымытая, но еще не высушенная форма где-то в подвалах базы. Волосы перебирают ласковые пальцы, тонки и сильные. Дергают, но не больно, именно так, как надо. И пусть Лакк стал свидетелем его слабости, чего Магна хотел избежать больше всего, но умиротворение, накатывающее вместе с сонливостью, не дает как следует сгореть в этом позорном пламени. Хватает того, что он едва не утонул в ядовитых мыслях о собственной никчемности.       Лакк не спрашивает, стало ли ему лучше. Он вообще молчит. Пальцы почесывают кожу головы, вторая рука гладит по спине, ненавязчиво и ласково. Убаюкивает. Приносит то спокойствие, которого был лишен Магна последние четыре дня, с момента получения задания. Он шепчет в тунику стыдное «спасибо», почти не размыкая губ, не отрываясь даже на расстояние вдоха, касаясь губами кожи сквозь влажную ткань. Над головой слышится смешок. Но не обидный. Не покровительственный или превосходный, но теплый и ласковый, как прикосновения. И запах гари и крови пропадает, наконец-то пропадает, сменяясь ароматом цветочного мыла, свежего белья, сырой туники Лакка.       — Спи, — шепчет он в макушку и накрывает их обоих одеялом.       Магна кивает, проезжаясь носом по ткани, стискивает сильнее руки, вдыхает глубже цветочный аромат и благодарит капитана Ями и богов, что первым к нему сунулся именно Лакк.