злой человек

дым сигарет тает в воздухе, не долетая до пруда, который нежно спит во дворе шинсенгуми. тоширо смотрит на него и не знает, зачем он вообще им: не пруд — лужица, в которой ни тело не спрячешь, ни себя не утопишь. словно обиженный, пруд краснеет — в эдо стремительно врывается закат, торопящийся, а потому с одышкой в виде холодного ветра. кончики пальцев тоши леденеют, и впервые за день становится хорошо. пар изо рта смешивается с дымом. солнце, переливающееся на водную гладь, — с воспоминаниями о крови. тоши смотрит на то, как пруд правда похож на лужицу крови, и много чего всплывает в памяти: и преступники, и жертвы, и воины. хиджиката не чувствует ничего. цвет крови и не пугает, и не кажется красивым. кровь ничего не значит. как и раны — его или нанесённые им. как и смерть — его или чужая. от этого тоши злится: он должен чувствовать хоть что-то, хоть какую-то жалость — или хотя бы зависть — но ничего нет, и небо может изойти на все оттенки красного — тоши не захочет ни смотреть на него, ни отворачиваться. обернуться бы волком, чтобы выть на закат, а потом — на луну, пытающейся забрать кровь, но забирающей золото. и потом — в два прыжка достичь этого пруда, залечь там на дно, выть из красной воды в красное небо — и ждать, пока чёрные глаза закроются навсегда. тоши не удивился бы такой приблуде вселенной, окажись он на самом деле каким-то оборотнем, потому что человеческого в нём как будто меньше. хиджиката принимает, что он злой человек, за пару секунд до того, как сигарета кусает горячим ледяные пальцы. и, словно извиняясь, гаснет сама. злой человек, правда, — и ни света ему, ни чувства вины, которую можно было бы искупить, — ничего, ничего, только злость, тихая, мягкая, нежная злость к этому миру, похожему на умирающего старика, капризного, беспомощного, а оттого раздражительного, и к себе, такому угрюмому, бесцельному и бессмысленному. если бы хиджиката подошёл к пруду, то увидел бы, что у его отражения абсолютно чёрные глаза. но он остаётся на месте, и такая жуткая красота остаётся неувиденной. — о чём думаешь? — сого подсаживается как-то вдруг, льнёт к боку, кладёт голову на плечо — и тоши злится на те дни, когда они так не могли, и злится на то, что сого вот точно так же мог бы с кем-то другим, лучшим, и злится на себя, что если бы сого смог с кем-то ещё вот так, то тоши бы удавился. — о смерти, — честно отвечает он. — так люблю спокойные, мирные, уютные вечера с тобой, — фыркает сого. — давай думать о смерти вместе. это так, конечно, для них — смерть делить на двоих. она придёт и растеряется, кого из них брать, они ведь настолько спаянные, там души тысячей нитей-змей переплелись в один клубок — не размотают ни люди, ни боги, а даже если попытаются — тоши и сого будут смеяться друг в друга, спутываясь ещё сильнее. смерти либо двоих забирать, либо пройти мимо, и хиджиката пока не знает, какой вариант ему нравится больше. — сого, я убиваю людей, — со свойственной только ему жуткой откровенной нежностью произносит хиджиката. — вот это новости, вот это удивил, — тянет сого. тоши морщится — не до обмена ехидными репликами. сого чувствует — какой умный мальчик, а, тоши тянется погладить его по голове, но вовремя вспоминает, что его пальцы исцелованы северным ветром, и одёргивает руку — и пытается тоже быть серьёзнее, но у него что-то шальное в голове, какая-то весна — это на переходе к зиме-то, но сого такие выверты дозволены, он везде ошибка, сигнал об опасности и зашкаливание радаров — и до конца сменить тон не получается. — ладно, поясни свою мысль, это же не просто обмен очевидными фактами. но тоши пояснить и не может: просто вот пробило осознанием, что даже если цели их благие, он-то делает плохие вещи, и он знал об этом, это не новость, новым стало скорее отсутствие хоть какого-либо намёка на чувство вины, хоть малейшего желания оправдаться. — просто понял, что ничего не чувствую — ни вины, ни веселья. — веселье — это вот про меня, да, что я такой ироничный убивец? — сого использует все шансы для того, чтобы узнать, что хиджиката о нём думает. — я обожаю твой чёрный юмор, знаешь ведь, — пожимает плечами тоши. окита открывает рот, но не знает, съязвить ему или сказать комплимент в ответ, но гениальная мысль перебивает другие, и он говорит: — точно. я ведь тоже убиваю людей. и смотрит своими большими глазами, в которых чёрное мешается с бордовым — и этот очевидный цвет крови слишком живой, чтобы быть похожим на эту самую кровь, разлитую на полу. он такой котёночный, этот сого, думается хиджикате, такой котишный — ласкать и терпеть царапины. ещё думается, что котёнок утонет в пруду быстрее, чем большой волк — но именно за волком котёнок в красную воду и полезет. — если бы ты со мной не встретился, то не стал бы никого убивать, — вздыхает тоши. и вина — наконец-то вина! — смешивается со злостью на себя: не уберёг сого от такой судьбы — а тогда и не хотелось оберегать, тогда, напротив, хотелось всех затащить с собой на дно — и заставил его жить со злым человеком, учиться у злого человека — и даже любить злого человека. хочется снова погладить окиту по голове, даже если и ледяными пальцами. — ага-ага, если бы не ты, у меня была бы спокойная здоровая жизнь, — скучающе тянет сого, который уже не боится признавать, что жизнь без тоши была бы отвратительной. нет, на самом деле в какой-нибудь альтернативной вселенной сого, который с тоши бы не встретился, просто не знал бы, что потерял, и жил бы в иллюзии спокойного счастья. может, стал бы скандальным айдолом, может — писателем, может — гонщиком, кто знает, окита вот себе другую жизнь представить не может, его сразу тошнит, ему невыносимо даже представлять другую жизнь. просто да, другой окита не знал бы, где настоящая, самая красивая, лучшая жизнь, а потому и верил бы, что всё хорошо, — и сого даже жаль себя из других вселенных, где с хиджикатой они не сошлись. в конце концов, те сого совершают страшнейший грех этой бренной планеты — не разбивают себе сердце переполняющей любовью к хиджикате. как можно жить без этого чувства, сого не знает. и потому верит, что если бы он и встретил тех окит, которые живут как будто бы счастливо, то увидел бы в их глазах печали больше, чем у себя. — и всё же, может быть, жизнь твоя сложилась бы лучше… — продолжает свою мысль хиджиката, будто не верит, что ничего не может быть лучше, чем делить с ним смерть, жизнь — и всё, что будет после того, как и жизнь, и смерть закончатся. — ну что вот ты нюни распустил, бу-бу-бу, какой я плохой, отравил бедному сого жизнь, как будто это не сого сам своей дурной башкой выбрал эту дорогу — и ни разу, ни разу не пожалел. тоши тыкает сого в плечо за “нюни”. — я сейчас напомню, кто из нас плакса. сого дёргается, потому что это он недавно расхныкался из-за поцелуя — у тоши чуть инфаркт не случился от ужаса, что он мог сделать что-то не так. но в тот вечер просто окита себе что-то в голове накрутил нехорошее, и когда хиджиката вернулся с такой неожиданной большой нежностью — вот так на них когда-нибудь упадёт самое тёмное и мягкое небо — сого не выдержал и расслезился тоши в плечо. просто потому, что ему, такому плохому, от такого же плохого — и так хорошо. — у тебя какой-то кризис среднего возраста, — сого показывает язык, чтобы скрыть смущение. — мне даже нет сорока… — тебе все восемьдесят по твоим разговорам. тоши ахает. зло так долго не живёт. на самом деле вечность уготована именно для зла — не для добра же, нет, именно зло достойно переживёт абсолютно всех — и себя, может быть, тоже. сого корит себя за то, что никак не может подобрать что-то нужное: он не из тех, кто словом, взглядом или жестом может починить вселенную. у них вот ремонтом изломанных душ как раз занимается тоши, но сегодня это он закрыт на карантин и никак не может придумать нужное сочетание таблеток в бесконечной аптечке. — ладно, пойду немного прогуляюсь, — тоши смотрит на то, как вечер темнеет и завидует огням ночных вывесок. сого дёргает его за рукав, мол, останься, хотя бы посидим, даже если я ничего не могу сказать путного. хиджиката наконец-то гладит его по волосам — всё хорошо, ты мне помог, я тебя обожаю, но мне бы просто тебя не задеть, когда захочется клыками раздирать в себе что-то тёмное. оките немного страшно, что они опять понимают что-то такое глубинное друг в друге без единого слова, и отпускает. — просто обещай, что вернёшься и что мы после поговорим, — всё-таки кидает на прощание он. тоши отдаёт честь и криво ухмыляется. пруд дрожит как будто от этой ухмылки, и сого с ним солидарен. ночью и котята, и волки, и люди — все одного цвета, серые, размытые, и в этой серости лишь чёрные злые глаза блестят. тоши ходит там, где цветные огоньки вывесок отвлекают от его темноты. кто-то хватает его за руку — может, единственный человек, который своими лениво-мутными глазами может разглядеть в этой серости живого и цветной вакханалии искусственного настоящие цвета. — хиджиката-кун, добрейший вечерочек! — гинтоки немного пьян, и отчего-то у него на голове его косички, хотя одет он в своё повседневное. — угу, — тоши мягко выдёргивает свою руку. гинтоки становится дружелюбным, когда выпьет, но тоши обычно это поддерживает, потому что и на него алкоголь может влиять схожим образом. саката затаскивает тоши в один из их излюбленных баров — и хотя хиджиката хотел более угрюмый вечер, он слишком легко поддаётся. гинтоки иногда говорит мудрые вещи. и ещё — гинтоки тоже убийца. не злой, как тоши, и не иронично-отчаянный, как сого, скорее, вот тот настоящий трагично-добрый, а потому всё же серьёзный, а потому, может быть, близок к злу. — я испортил сого, — вздыхает тоши и заказывает что-то крепкое, и гинтоки немного неловко сидеть со своим ядовито-зелёным коктейлем. — и себя. — у тебя кризис среднего возраста? — мне нет даже сорока… — ну, звучишь ты так, как будто тебе шестнадцать… или шестнадцать — это не средний, а трудный возраст, и там не смятые мысли, а смятая постель? — задумывается гинтоки и делает трубочкой бурю в бокале. тоши ахает, но теперь удивляется тому, что он какой-то дед и подросток одновременно. какой он загадочный мужчина — даже для себя. — я не скажу тебе ничего мудрого сегодня, — честно сообщает гинтоки. — я ненавижу себя за то, что в моих ценностях убить человека — это может быть хорошим поступком. — у тебя хотя бы за это есть ненависть. они обмениваются завистью из-за отсутствия и наличия чувства вины и хотят ненадолго обменяться, но вместо этого лишь кивают друг другу и поднимают бокалы за собственную ублюдочность. — мы злодеи, но мы хотя бы на стороне света, и это, наверное, всё же лучше, чем быть незлым, но плохим, — заключает гинтоки, — кстати смотри какой у меня от этого коктейля цветной язык, — он демонстрирует хиджикате язык, покрытый изумрудной плёнкой. — ужасно, — восхищается хиджиката. — когда вернёшься домой, то скажи кагуре: “держи жабу”. гинтоки запоминает эту гениальную мысль (когда кагура его пнёт в живот за то, что вместо жабы он принёс пьяного себя и цветной язык с уже слабым, почти исчезнувшим слоем краски, он подумает, что тоши действительно большой злодей). тёмно-красные напитки напоминают не о крови, но о глазах сого, и тоши до скулежа вдруг хочется домой — и немного корить себя за то, что свёл окиту с хорошей жизни, и больше любоваться тем, как сого красив и очарователен в этой злой жизни, как он всё в хиджикате понимает, как он учится у него и как учит чему-то сам, как на самом деле с ним ничего страшного не случилось и как сого обожает свою жизнь — и хиджикату в ней больше всего. и всё же они сидят ещё немного, а потом вечер становится тёмным-тёмным, и темнота в голове вгрызается в темноту за окном, а хотелось бы оставлять следы клыков и большой любви на ключицах окиты, чтобы он умолял не останавливаться и царапался в ответ, и из вечера куда-то пропадает полчаса — и тоши обнаруживает себя у двери комнаты. как-то добрался домой — вот и славно. руки холодные, а значит, ни с кем не дрался. телефон разрывается от пьяных голосовых от гинтоки, где тот жалуется, что кагура не особо рада, когда её будят, чтобы демонстрировать цветной язык, что один из коктейлей был лишним и что в прогнозе обещают снегопад, а никакой теплоты в йорозуе не дождёшься. тоши на это завтра самодовольно фыркнет, что у них с сого всегда тепло, даже жарко, за что полетит в бан немедленно. в руке у хиджикаты обнаруживаются сорванные где-то цветы, и тоши, с каждой минутой трезвеющий от свежего воздуха и усиленной работы мозга, не может вспомнить, откуда они, но знает, для кого. и даже удивляется, что знает, что сого его до сих пор ждёт. — спал бы вот без меня, — ворчит хиджиката на пороге, обнаруживая сого на своём футоне. — да ну разве я могу, — окита обнимает себя за колени. тоши дарит ему букет: — я без понятия, откуда он, но я так хочу сделать тебе приятное. — мм, — сого не сдерживает улыбки. — надеюсь, ты их украл на кладбище. тоши пожимает плечами: — ты ведь знаешь: я всё могу. и ложится рядом — обнимает сого за колени сам. окита тянется к нему — задыхаться рядом в странной смеси чувств тоски, любви, горечи и восхищения куда приятнее, чем в красной воде. — давай будем злыми вместе всегда, — предлагает сого. и, не дожидаясь ответа — сегодня так и верится, что злость, любовь и вечность у них взаимные, — лезет сам целоваться, и тоши понимает желание расплакаться из-за одного поцелуя, а потому обнимает сого крепче обычного. до утра ещё есть несколько часов, но спать не хочется — ничего не хочется, потому что всё уже есть, и пальцы холодные у обоих, и шальная идея раскидать украденные лепестки по футону приходит в головы одновременно, и сого до мурашек тянет подставиться под укусы, и сплетается-связывается их неразрывное-единое, в котором только они и могут разобраться — и ни за что не станут, потому что быть запутанными им нравится больше. вопреки прогнозам, снег в эдо не падает, и чистое небо радостно чернеет для злых и счастливых.